Очерки истории Ларес

Люди, даже храбрейшие из них, верно, не посмели бы на Земле сойти с места, если бы знали, что ждет их на Ларес. Они бы слушали крик петухов и лай собак от своих соседей, но предпочли бы никогда их не видать, как сказал с улыбкою один из странных людей с Востока, прибывших однажды сюда из дальних стран вместе с нашим великим царем. Так сказал он, восходя с другими моряками на корабль, что уплывал к западу, унося от нас если не самого Александра, то хотя бы его мертвое тело вдаль, на поиски края мира.

Трудно было и вообразить, в каком жалком положении окажутся здесь, на Ларес, греки, свершив самые славные свои победы на Земле. Никто из нас не мог бы представить себе той страшной награды, которую получат великие и необыкновенные деяния, заслужившие нашему юному государю столько славы прежде. Насколько смел и дерзок был его план и успешно этого плана исполнение — настолько полон здесь оказывался крах всех этих замыслов.

Издревле, впрочем, существовал здесь и был свято чтим закон, велящий под страхом гнева богов не причинять вреда ни одному из вновь прибывших на Ларес, тех же, кто очнулся в этом мире на чужбине, застигнутый смертью в дальних краях, не убивать и не захватывать в плен, но с миром и честью отправлять на родину, будь то даже в пылу войны и любой вражды. Сперва добронравные жители великой Персидской державы блюли этот закон, как встарь, проявляя к редким гостям своим радушие и гостеприимство, но вскоре горечь и позор поражений заставили забыть всякое почтение и, ожесточившись сердцами, многие из побежденных обратились с оружием и жаждой мести против ныне растерянных и смущенных былых своих победителей. Покой, закон и мирное содружество, которые полагал на Земле наш царь принести восточным землям, сменялись на Ларес лишь кровью и беззаконием. Все эллинское изживалось и изгонялось жестоко, презиралось и вырывалось с корнем. О, если бы могли мы знать, чем все то прекрасное и достойное, что мы старались творить на Земле, оборачивалось здесь для героев, чьи тела мы хоронили с такими великими почестями! О, если бы знали мы, на какое горе этих павших воинов обрекает то самое, чему мы прежде так беспечно радовались, а именно то, что потери в наших войсках были столь малы по сравнению с потерями войск персидских!

Счастлив был тот, кого благосклонная судьба возвращала для пробуждения на родину или хотя бы ближе к западным азиатским землям, что пребывали в то время под началом Филиппа, достойного отца нашего героя, здесь отчасти осуществившего план восточного похода, некогда ими вместе задуманный, но отнюдь не с таким размахом, как поступил на Земле его сын. Тех же, однако, кого судьба лишила этой удачи, ждали лишь гонения и преследования. Не все персы, конечно, готовы были попрать закон ради мести за поражение в честном бою — чем доказывали благородство и честь своего народа, каковые и прежде учил нас видеть наш царь. Но властвовал ныне жестокий цареубийца Бэсс, и раньше не останавливающийся перед тем, чтоб поднять руку на своего повелителя. Этот Бэсс вместе со своими сторонниками отбросил в сторону и стыд, и разум, и страх перед богами, так что теперь они готовы были пойти на все, чтобы, воспользовавшись невольной слабостью врага, попрать и раздавить его бесчестно. В последние годы Александр говорил мне, что следует простить Бэссу это неистовство ради того хладнокровия, с которым сам он некогда отдал его на растерзание родне убитого этим злосчастным персом Дария. Но к тому времени Бэсс умер уже давно и, как говорят, самою ничтожною смертью, которой сам был причиной, ничем не загладив своих отвратительных поступков. Да и то уже, что он поднял — и поднял неоднократно — руку на собственного царя доказывает беззаконие его нрава. Оказавшись здесь, он вновь, сперва прикинувшись добрым слугою и заслужив от Дария прощение, в конце концов сместил его и лишил власти, захватив все государство в свои руки. Говорили, что он мечтал осуществить даже то, что не удалось свершить Ксерксу на Земле и от чего отказался (безусловно, на счастье греков, ибо то был великий полководец!) Кир на Ларес, — отправиться походом на Грецию. Но сейчас на пути между ним и Грецией стоял Филипп, захвативший и освободивший от персов Ионию и прилежащие земли. Со всего Востока греки смотрели на Филиппа с надеждой и призывали его идти дальше, но, завладев лишь тою небольшою территорией, какою намеревался завладеть с самого начала, он стал глух к этому зову, и хотя принимал беглецов, но сам не трогался с места. Однако, несмотря на свое печальное положение, ни рассеянные по дальним странам соотечественники Филиппа, ни свободолюбивые эллины не собирались сдаваться так просто и пятнать былые победы позорным бегством. Напротив, тем сильнее было их желание отвоевать утраченные земли и тем меньше привлекало их возвращение. Они соединялись в разрозненные сперва отряды, которые со временем все росли, захватывали крепости и отбивали вражеские атаки, мечтая когда-нибудь, наконец, возможно, создать единое войско и выступить против коварного Бэсса.

Таким было положение вещей — и я говорю об этом потому, что теперь, под влиянием последующих успехов, стало принято изображать его в гораздо более возвышенных и светлых тонах, всячески оспаривать роль Александра в его изменении, да еще судить о том, послужило ли его безумие причиной затянувшейся затем почти на два десятилетия Вавилонской войны. Положение было плачевным, и без его решительных действий греки едва ли вообще когда-либо, а тем более так скоро, стали бы хозяевами Вавилона. Но, конечно, впоследствии, оставив вопрос о праве на город неразрешенным и подвешенным в самом своем напряженном состоянии, он подстегнул алчность обеих сторон, которая не замедлила вырваться наружу, как только он их покинул.
Положение было плачевным. Что до меня, сам я почти лишь чудом смог избежать безнадежного и жуткого заточения в темницах Бэсса и спасся лишь неожиданной помощью того самого врача-перса, которого мой безумный и царственный друг велел, как оказалось, казнить за недосмотр за моей болезнью, разлучившей нас на Земле и отправившей меня на Ларес. Не зная еще об этом враче того, что он долгое время был на службе у их врага, соотечественники приняли его к себе, он же, хотя едва ли был в чем-то виновен, увидев, чем обернулась для меня смерть, оставил в стороне обиду, которую мог бы испытать из-за несправедливой казни, и помог мне бежать. И я, признаюсь, возблагодарил тогда своего мстительного друга за его жестокое решение: ведь без этого врача, оказавшегося в итоге со мною рядом, я едва ли бы смог хоть как-то себе помочь. Я сумел бежать и присоединиться к отряду, занявшему на тот момент довольно надежную крепость и отчаянно оборонявшемуся.

Здесь-то до нас и дошли вести о серьезной болезни Александра, угрожавшей его жизни, — что привело нас в сильное беспокойство. Эти вести еще быстрее достигли ушей Бэсса, и теперь он мог уже предвкушать скорую и не стоящую ему усилий расправу над своим заклятым врагом. Мы были уверены, что раз он и прежде попирал закон, то теперь уже никакие угрозы небесных кар не уймут в нем жажду жестокой мести. И действительно, Бэсс ждал врага во всеоружии, готовясь застать его врасплох и уж тогда не дать ему опомниться. Прежде, страдая от своих невзгод, мы утешали себя мыслью о величии нашего государя и надеялись, что, быть может, продление его успешного правления на Земле когда-нибудь принесет покой и на Ларес. Кто мог думать, что он умрет в Вавилоне и так скоро? Мы надеялись, что слухи ложны, и отказывались им верить, но само опасение вынуждало нас готовиться к худшему. На счастье, болезнь Александра продолжалась достаточно долго, чтоб мы смогли хоть как-то обдумать план действий. Любовь к царю и страстное нежелание отдать его в руки врага воодушевляли нас. Мы решились на безумную вылазку — и поспели как раз вовремя, чтоб отбить его и скинуть с его плеч уже было накинутую на них цепь. Персов так ошеломил наш неожиданный налет, что они не смогли оказать сопротивления. При всем безрассудстве замысла, нам удалось его осуществить — и успешно вернуться вместе с Александром в свою крепость. Когда мы заперли ворота и увидели лица остававшихся на защите нашего укрепления друзей, то сами уже не могли поверить в то, что произошедшее нам не приснилось. Мы были так взволнованы и так счастливы видеть среди нас своего царя, что даже не обратили внимания на то, что сам Александр не проявил почти никакой радости, поприветствовав нас спокойно, как если бы все произошедшее было естественным и должным. Впрочем, это не казалось удивительным: привыкший быть повелителем, он мог на это рассчитывать, ведь он не знал еще, в каком мире оказался. И лишь на следующий день, когда мы обо всем поведали ему, я понял, что эта холодность, которая никуда не исчезла, а стала еще более угрожающей, не являлась спокойствием. Напротив, он был поражен — всею ли переменой, звоном персидского оружия, раздавшимся над ним, стремительной атакой и бешеной скачкой, взбудоражившими его уже почти умиротворенный болезнью ум — так поражен, что едва мог говорить. Он словно застыл, и застыл еще более, слушая нас. Уверен, что не существовало человека, который сильнее переживал бы ужас того крушения, постигшего здесь все наши былые надежды, мысли и даже былые несчастья.

Но это оцепенение продолжалось недолго, сменившись суровой решимостью. Никогда прежде я не видел такого холодного и жестокого выражения на его лице. И я больше не был его прежним другом — никто не был его другом. Все мы были только людьми, которым он отдавал приказы, и приказы эти были четки и кратки. Но это не имело значения: мы были счастливы идти за ним и знали, что этот человек приведет нас к победе. Решимость и воля, с которыми он начал действовать, поражали. Один наш отряд, ведомый им, наводил теперь ужас на врагов, и, шаг за шагом продвигаясь по персидским землям, он за один год смог сделать то, на что много лет едва могли надеяться греки: объединил все отряды и этим единым войском выступил против Бэсса. Прежде и потом иные брались утверждать, что-де Александр не был полководцем в собственном смысле слова, то есть, что, сколько ни смотри на его победы, в действиях его не найти продуманного замысла. И как бы ни ждали от меня опровержения этой кажущейся нелепой мысли, я не буду с ней спорить: ни прежде, ни потом, а тогда это было особенно заметно, он не планировал наперед своих решений. Но были у него твердость и сосредоточенность, передававшиеся всем, словно закалявшие всех, сжимавшие в единый комок и делающие даже слабых людей способными к тому, что обычно кажется для человека непосильным. А единственный метод его состоял, должно быть, в том, чтобы принять самое неожиданное и безрассудное решение, которое любому другому показалось бы безумием и самоубийством.

Но он побеждал — и никогда не знал поражений. Бэсс был разбит и отступил в Вавилон. И был еще раз разбит и изгнан из Вавилона. Александр не стал его преследовать. Закрепившись здесь, он повернул к западу, чтобы освободить и привести в порядок оставшиеся за спиной земли. После этих побед он, казалось, немного ожил, можно стало вновь увидеть его смеющимся, говорящим с нами как с друзьями, и даже, наконец, он сам напомнил нам, каким неимоверным чудом было то, что мы его спасли. И на всех возвращенных им под свое начало землях напуганные и присмиревшие персы, избавленные от давления Бэсса, уже не сопротивлялись, но охотно вновь шли под знамена нашего царя, хотя на подмогу им и выступили было финикийцы из набравшего большую мощь Тира, у которого имелись поводы недолюбливать Александра. Но он даже не обратил на их выступление внимания. Он вплотную подошел к границам владений Филиппа и немедленно написал ему письмо, выражая желание скорее его увидеть. Но отец тогда ответил сыну лишь потоком брани и проклятий. Он обвинял его в своем убийстве, в намеренном лишении его власти, в присвоении причитавшейся ему славы и грозил, что встретит его войсками, если только Александр осмелится посягнуть на его земли. В довершение всего он велел отрубить руки послам сына, словно послам злейшего врага. Это стало для Александра новым ударом, вернувшим его чуть было просветлевшим чертам прежний холод. Он ничего не сказал, ничего не ответил и ничего не предпринял. Мы не узнали, желал ли он вернуться на родину (потом он говорил, что нет), но в любом случае путь туда был теперь закрыт. Он повернул войска на восток. В это время вновь дали знать о себе тиряне. В весьма жестокой схватке он разгромил их войско и бросился к недовольному городу. На этот раз осада Тира далась ему гораздо легче, чем в первый, — впрочем, он даже не стал доводить ее до конца. Он просто сжег город, не занимая его и воспользовавшись новыми изобретениями греческих мастеров, отнюдь не без дела смотревших на те удивительные вещества, с которыми познакомили их восточные земли. Итак, осажденный город горел, и островитяне тщетно пытались спастись, хотя Александр, не открывая ворот, снял осаду и ушел, не оставив там даже отряда. Он вернул войска в Вавилон. В это время отогнанные к востоку персы подняли мятеж и свергли давно потерявшего их доверие Бэсса. Теперь они просили о переговорах. Александр ответил, что говорить будет только с Дарием. Прибыли послы от Дария. Персия была еще могучей державой, и земля ее была еще, несмотря ни на что, велика. Послы предлагали мир и добрососедство. Они клялись, что отныне, свергнув деспота, Персия будет соблюдать все законы гостеприимства и никогда не станет посягать на по праву принадлежащие Александру земли, надеясь, что он ответит им тем же самым. Он был согласен. Он не желал двигаться дальше. И тогда они попросили еще об одном. Видно было, как они, помолчав, решились. Они просили вернуть им Вавилон. Только Вавилон, их столицу. Эта просьба выглядела нелепой, и все, слышавшие ее, уже готовы были снисходительно улыбнуться. Но Александр ответил: «Да». Он сказал, что покинет Вавилон, если только царем станет законный Дарий — и как только Дарий сам въедет в город. Послы удалились, исполненные гордости от счастья, которому и сами с трудом еще верили. Мы же, оставшиеся, недоумевали. Не то что было так жаль покинуть Вавилон, но решение казалось слишком странным. Он не объяснил его. Я попытался спросить его, оставшись наедине; я предположил, что он сделал это из уважения к персам или волнуясь за судьбы все еще пребывавших на востоке греков. Но он взглянул на меня с таким необычайно мрачным выражением, что мне пришлось оставить свои расспросы. Он сказал, что ненавидит и персов, и греков, и ему нет до них дела.

Новые послы от Дария привезли с собою письмо, подкрепленное прекраснейшими и драгоценнейшими дарами, на какие все еще была способна его держава, и исполненное благодарности и достоинства одновременно. Он называл Александра благороднейшим из людей, сожалел о судьбе, сделавшей их врагами, и надеялся, что отныне она будет благосклонней. Он благодарил за уважение к его стране и к его царскому роду и предавал проклятию злонамеренные происки Бэсса, напоминая, сколь много ему самому и всей Персии пришлось от него пострадать. Словом, он был царь, по-прежнему царь во всем, пусть слишком мягкий для столь тяжелых времен, но и теперь исполненный неизменного величия. Приезд Дария был назначен через три месяца, а Александр отправился объезжать города по ту сторону реки, с целью выбрать наилучшее место для новой столицы.

Это было естественно для любого другого, но в отношении Александра — не менее странно, чем сам отказ от Вавилона. Он всегда принимал решения сразу, но никогда не взвешивал и не просчитывал долго. То, что теперь он взвешивал и просчитывал, наводило на мысль, что он вообще не хотел принимать решения. Но если уже тогда у него было намерение оставить престол, то осуществилось оно все же не по продуманному плану. Указав, наконец, на один из городов, в который, возможно, переедет из Вавилона, он вернулся назад ожидать Дария. Но от того не было еще и вестей. Как ни странно, он запаздывал. Это уже тогда вызывало подозрения, но Александр не обращал на них внимания.

В то именно время и случилось событие, которое можно считать роковым для всего, что произошло далее. В это именно время Александр получил послание из недавно сожженного им и едва пытающегося отстроиться города Тира, составленное его правительницей. В Тире властвовала правительница, супруга прежнего царя, который, однако, хотя был мощным и властолюбивым воином, теперь, подкошенный поражениями, был сломлен тяжелой болезнью. Он был еще жив, но править уже не мог. Сын же его, возмущенный против не так давно взятой отцом новой жены, состроил заговор и задумал измену, однако заговор раскрылся, а изменник исчез. И царица осталась полновластно распоряжаться делами города. Так рассказывали тогда эту историю. Немного времени прошло, как коварству ее пришлось раскрыться, а позднее Александр говорил мне о том, насколько чудовищной и мрачной была эта женщина и насколько губительною роль она играла в мире и в собственной его судьбе. Но в тот момент ни о чем таком подозревать не приходилось. Правительница прислала до крайности учтивое письмо, в котором признавала величие нашего царя, винилась за прежние мятежи и непокорность своего города, сетовала на горькую судьбу, принесенную этому городу сопротивлением власти столь мощного и богоравного государя, как Александр, предлагала мир и полное подчинение, повествовала о своих попытках восстановить город и обуздать нравы жителей своей мягкостью и, кстати, просила его о милосердной помощи в этом деле. Словом, письмо было полно неприкрытой лести и при том содержало в себе к Александру приглашение прибыть в Тир, на этот раз уже другом и повелителем, и проявить над городом свою власть. Предложение было, по сути, недостойным и нелепым, однако неожиданно, как и все, что делалось им в эти дни, он решительно настроился его принять и собрал войска для этого похода. Мало того, он вдруг объявил, что, пожалуй, именно Тир и будет его новой столицей. Как будто он только и ожидал какого-то внешнего повода, какого-то зова со стороны, чтобы принять решение. Однако Дарий еще не прибыл — мы напомнили ему об этом. Тир был слишком далеко отсюда, чтобы продвигаться туда прямо сейчас. «Дарий? Хоть Дарий, хоть Бэсс, кто угодно, пусть приходят и занимают Вавилон, он мне не нужен», — ответил Александр и увел войска, всех до единого воина, оставив несчастный город сирым и незащищенным, предоставленным власти любых захватчиков.

В войсках шел ропот. Воины по-прежнему верно следовали за царем, памятуя былые победы и благо, которое он им принес. Но нынешнее его поведение казалось не просто неразумным, но и не достойным. Ведь нарушая данное Дарию обещание и уходя прочь, он не только Вавилон подвергал разорению, но и вновь лишал надежды тех наших товарищей, которые все еще оставались восточнее границы. Все ожидали, что либо он двинется дальше на восток, чтобы освободить их, либо заключит с Дарием мир, который вернет покой Персии. Бросая город на произвол судьбы, он рушил почти что все, чего прежде достиг. И тем не менее, пока все шли за ним, отвечая на странный призыв правительницы Тира.

Когда мы прибыли, царица встретила нас с почетом. Даже на вид она производила настораживающее впечатление. Хотя выглядела скорее молодой, чем старой, но иногда в ее лице словно просвечивала какая-то неуловимая, но прямо-таки пугающая древность. Она была худая, может быть, даже слишком, но красивая, хотя и с очень резкими чертами. В ней проступало что-то отталкивающее, что-то злое, но что — было точно не сказать. Однако жители города смотрели на входящие войска с гораздо меньшим дружелюбием, чем она, гостеприимной расположенности здесь ожидать не приходилось, а ей они, похоже, подчинялись лишь вынужденно из какого-то страха. Едва ли кто-то в городе ее любил.

Александр не позволил своим воинам вести себя с развязностью победителей, да никто этого бы и не захотел, все были слишком напряжены и удручены происходящем. Проведя несколько дней в беседах и пирах с царицей, а также в осмотре ее восстановительных работ, он не менее неожиданно, чем прежде собрался ее посетить, собрался теперь отбыть прочь, обещая оставить ей отряд в помощь и предоставить средства для строительства. Всем нам было видно, что царица рассчитывает на нечто гораздо большее, нежели это миролюбивое сотрудничество. Она бросала на нашего государя многозначительные взгляды, пыталась быть к нему как можно ближе, даже словно в забывчивости и искреннем своем порыве по отношению к городу, брала за руку и старалась всю свою красоту применить к тому, чтобы соблазнить его. Она даже напомнила однажды, что ее супруг находится при смерти, но на это Александр заметил, что тем не менее он еще жив, и предположил, что по его смерти она будет ему благодетельной вдовой. Прежде он высказывал желание посетить его, но царица сказала, что он слишком плох в своей болезни и едва ли стоит его беспокоить. Мы предполагали, что хитрая царица, не удовлетворившись ролью правительницы города, желает своими прелестями обрести себе славу супруги куда более знатного государя, и наслаждались наблюдением того, насколько Александр с ней суров и неподатлив к ее притязаниям.

Кстати сказать, он и прежде был достаточно спокоен к женскому полу, да и вообще менее всего на свете подвержен влиянию любовных чувств, а теперь, кажется, и вовсе был холоден, как лед, и равнодушен. Как известно, еще в бытность его на Земле у него было несколько жен, взятых им скорее из расчета на достижение мира и единства страны посредством заключения брака, к чему он и нас, своих товарищей, в те времена еще призвал, и мы последовали его призыву, сыграв торжественную и большую свадьбу. Теперь же жены его, взятые им тогда, в войне, которая развязалась на Земле после его смерти, уже отправлены были на Ларес — при участии первой его супруги, ревнивой красавицы Роксаны. Когда они явились перед ним, он почти не уделил им внимания. Высказал сочувствие из-за их безвременной кончины и пообещал при случае в будущем наказать Роксану за ее недостойное поведение. Однако поскольку Роксана не спешила пока умирать, то и говорить было не о чем. Вопрос о рождении наследника на Ларес уже не стоял, и идея единой страны под его началом была им также оставлена, потому он извинился за то, что их потревожил, и отправил обратно на восток к родителям, обрекая их тем самым, вопреки даже собственной воле, на весьма тяжелую и безрадостную судьбу. О Роксане же он много позже признавался мне, что считает себя сильно перед ней виновным за ту мрачную жизнь, которую она прожила на Земле, и нисколько не корит за ревность, так как слишком мало любил ее, однако рад, что на Ларес, не без его помощи, ей все же удалось обрести счастье. Но в то время, о котором я говорю сейчас, обо всем этом еще не шло и речи, у Александра не было жены, и никаких подобных помыслов, судя по всему, не витало в его сознании.

Однако, как раз когда он вознамерился покинуть город, царица обратилась к нему с еще одной речью — о том, что хотела бы показать ему некий тайный, имеющийся вблизи от города среди скал храм, посвященный весьма чудовищному божеству, живущему в глубоком колодце, который, как говорили, не имел дна, но прямо сквозь скалы выходил в открытое море. И вот в этом колодце жил словно бы некий дракон, жадный до человеческой крови, так что во время мрачных ритуалов жители города приносили этому дракону обильные жертвы, чтоб умилостивить его, и даже полагали, что в этом драконе содержится залог величия их города. Однако, как сказала она, существовала и еще одна легенда — о том, что если человек попробует крови этого змея, то станет бессмертным, уподобившись богам. Как бы то ни было и что бы его ни привлекло, но Александр заинтересовался этим рассказом. Место это было, как она говорила, опасное и тайное. Возможно, именно мысль об опасности заставила его пренебречь осторожностью и отправиться туда с нею наедине, даже не сообщив ни мне, ни другим соратникам своим заранее о том, что уходит.

Когда же он вернулся, вновь слишком многое изменилось. Он не объяснил нам в тот момент ни где был, ни где была царица, только отдал приказ, чтобы мы собирались вскоре из города выступать. Его одежда была испачкана грязью, а может, кровью, волосы растрепаны, за руку же он держал некую девушку и какое-то время словно не обращал внимания ни на нее, ни на наши недоуменные взгляды. Но потом обернулся, посмотрел на нее и объя­вил, что собирается увезти ее с собою. Удивляло же более всего даже не само это намерение и не то, что девушку эту никто прежде не видел и не знал, но сама внешность девушки повергла нас в состояние немого молчания, столь она была необычна. Хотя много разных людей мы видели, путешествуя в дальних странах, она была необычна слишком: с чертами правильными, но совершенно невзрачными, белая, бледная, как тень, тщедушная, с тонкими и прямыми, какими-то пепельными волосами. Словом, напоминала она скорее слабый призрак, чем живого человека. Одежда ее была простой и совершенно неопрятной, по всему ее виду казалось, что она происходит из крайне бедной и низкородной семьи. Он держал ее за руку очень осторожно, словно опасаясь раздавить эту хрупкую ладонь, но она дрожала всем телом, по щекам ее текли слезы, а глаза были полны ужаса. Видя ее горе и всеобщее наше замешательство, он отпустил ее руку и неожиданно рассмеялся. Она стояла, не двигаясь, она даже перестала плакать и только смотрела на него во все глаза. Он позвал переводчика, должно быть, полагая, что она молчит, так как не понимает нашего языка. И когда переводчик пришел, через него он заговорил с ней и сперва рассказал о том, кто он. А после спросил ее — и спросил о том, что повергло нас в еще большее замешательство. Ибо он спросил ее, готова ли она стать его законной женой и царицей. Мы стояли, по-прежнему молча, потому что и говорить, и удивляться было бесполезно. Однажды, когда много ранее, на Земле, он так же неожиданно объявил о своем намерении жениться на дикарке Роксане, дочери мелкого местного царька, сразу нашлись те, кто возжаждал умерить его юношеский пыл разговорами о нежелательности неравного брака, хотя все эти аргументы разбивались об одно — о неоспоримую и неописуемую красоту этой женщины, которую по праву и без всякой лести впоследствии, когда она уже стала его женой и царицей мира, называли прекраснейшею из всех. Но теперь — теперь, кем бы ни была эта девушка и как бы она ни выглядела, никто уже не смог бы и даже не счел бы себя в праве с ним поспорить. Ведь он был единственным, благодаря кому мы все были живы, здоровы и спокойны, он был единственным, кто поддерживал мир в порядке. Кто мог бы корить его за то, что сам он этот порядок нарушает? Между тем девушка задрожала и зарыдала еще пуще прежнего, а потом словно смирилась, сказав лишь, что «отец ей никогда не позволит». Тогда Александр подошел к ней, с улыбкой прижал к себе и ответил, что обязательно уговорит ее отца. И только в тот момент, когда он прижал ее к себе, я заметил, что одна рука у него была окровавлена и перевязана, словно бы он ее поранил. Потом же он велел слугам увести девушку, умыть, одеть и привести в должный вид, а сам хотел уже отправиться в свои покои.

Можно было заметить, что он распоряжался во дворце сейчас как хозяин. И как раз в это время появилась царица. Она вошла очень медленно, платье ее также было испачкано и разорвано, а лицо исцарапано. Остановившись напротив, она подняла руки и вдруг обратилась к Александру с потоком брани, обвиняя его в измене и предательстве и во всем подряд, в чем можно бы было человека вообще обвинить, она визжала и кричала, угрожала ему всеми возможными карами — ему и той самой девушке, которую он только что с собою привел, также называя ее весьма нелестными именами. Она словно требовала от него чего-то, принадлежащего ей по праву. Она подошла вплотную к нему, обрушивая на него ругательства, толкая в грудь руками, пытаясь вцепиться когтями в одежду, а он даже не отходил, созерцая ее совершенно как будто бы равнодушно. Наконец, она обернулась и громко призвала свою стражу, и приказала его схватить и заточить в темницу. Стража вздрогнула, но, конечно же, не шевельнулась, а мы все, видевшие это, напротив, усмехнулись невольно. В городе стояли наши войска, не меньше чем дважды превосходящие ее собственные, так что, пожалуй, он был прав, распоряжаясь в ее дворце как хозяин. Но, устав от этого припадка, он сделал знак нашим воинам и тихо указал им увести ее и посадить под замок.

Если и раньше уже поведение нашего царя казалось временами необъяснимым, то теперь возникало ощущение такой странности происходящего, которая граничила с безумием. Если прежде можно было говорить о его порывистости, надменности, безрассудстве, словом, списать все на свойственные характеру человеческие страсти, то теперь казалось, что либо мы все, окружающие его, просто не знаем, что происходит, либо он и сам не ведает более, что происходит с ним. Сейчас же к этому прибавилось еще и необъяснимое безумие царицы. Она мало кому нравилась, если нравилась кому-то вообще, однако она казалась, скорее, хитрой и коварной, и такая перемена в ее поведении была весьма неожиданна.

Поэтому, выждав время, я все же отправился к нему, дабы попытаться с ним поговорить. Он велел рабам приготовить для него ванну и принести чистую одежду, и вот когда он насладился купанием, и, как я надеялся, успокоился, я вошел к нему. Я застал его сидящим на ложе и неподвижно глядящим перед собою. Лицо его, окаймленное еще влажными волосами, было сурово и сдержанно, настолько, что, какой бы близкой ни была некогда наша дружба, сейчас я страшился начать разговор. Робея, я спросил его, однако, не расскажет ли он мне хоть немного о том, чему все мы были свидетелями: что произошло между ним и царицей, и кто была его загадочная невеста. И, памятуя о настроении, владевшем им все последнее время, ожидал услышать очень холодный и резкий ответ. Однако вместо этого он поднял на меня взгляд — и такого взгляда я у него еще никогда не видел и не думал когда-либо увидеть. Взгляд этот был наполнен страданием, тоскою, недоумением, казалось даже, страхом, но одновременно решимостью и почти задором. Он смотрел на меня долго и молча, потом велел сесть рядом с собой. И наконец он произнес тихо: «Гефестион, мне кажется, я совершил нечто ужасное. И я не знаю, что теперь будет со мною».

Эти слова прозвучали пугающе, но глаза его в то же время горели и на губах как будто даже появилась улыбка. После, однако, он взял себя в руки, сказал, что рад моему приходу, и сам хотел бы мне обо всем произошедшем с ним в тот день рассказать. Я же был рад, что он рассказал мне это тогда, ведь когда я в следующий раз спросил его об этом, а было это ровно через день, он уже ничего из рассказанного не помнил и не помнил даже того, что собирался жениться. По прошествии многих лет, когда мы вновь заговорили о тех временах, он подтвердил мне весь свой рассказ еще раз, но признался, что вспомнил все эти события значительно позже, по крайней мере не ранее того, как вспомнил события следующего за этим дня. И по сравнению с тем, что последовало, они не показались ему уже такими значимыми. Однако, тогда же он сказал мне и то, что был бы не против, если бы этот рассказ стал известен, потому что избавил бы всех от многих домыслов и кривотолков.

И вот по этой причине теперь я хочу передать его так, как он мне поведал, и надеюсь воспроизвести весьма точно, поскольку был так потрясен и самим рассказом, и последующим беспамятством моего друга, что поспешил записать все детали и множество раз возвращался к этой записи, пытаясь объяснить себе произошедшее. Однако, говорил тогда Александр порывисто и сбивчиво, и я не возьмусь воспроизвести здесь особенности его речи, так что просто опишу как можно точнее последовательность событий.

Итак, глухою ночью они отправились вместе с царицею в храм дракона. Найдя ущелье среди скал, в каковые ближе к морю переходила городская стена, почти протиснувшись в узкий проход между ними, они увидели в глубоком ущелье колодец, от которого поднимались испарения, обладавшие странным едким запахом. Колодец был закрыт решеткой, по бокам стояли какие-то изваяния, едва поблескивавшие в темноте. Они отодвинули решетку и заглянули в колодец, полный почти до краев матовой водою. Вода была совершенно ровной. Чтобы вызвать дракона, нужна была кровь, и царица научила его сделать на ладони надрез и дать крови некоторое время медленно стекать в воду. Он надрезал одну ладонь, в другой же руке держал меч, не слишком веря, что произойдет что-либо, но все же готовый поразить чудовище. Они стали ждать. Но ничего не происходило. Было тихо, хотя как-то угрожающе. Даже слишком тихо. Он не знал, зачем он ждал и чего он ждал, но все же ждал. Царица сказала, что вода забурлит и покажется пасть, или и вся голова дракона. Пятна крови медленно расходились по воде. Однако вскоре кровь уже остановилась и перестала капать. А они все еще стояли неподвижно. Царица держала в руках факел и что-то все время шептала. Она выглядела, как безумная. Потом она замолкла и перестала шептать, только тяжело дышала, и вдруг резким движением схватила его протянутую над колодцем руку и прижала к окровавленной ладони горящую головку факела. От неожиданности он закричал, настолько громко, что сам поразился своему крику, а возможно, просто эхо ущелья многократно усилило его. Он отдернул руку и отбросил безумную женщину так, что она упала на землю. Оглушенный болью, он смотрел на нее с гневом и ненавистью, но в этот самый момент снизу донесся все нарастающий гул, становящийся угрожающим, и вот вода наконец действительно забурлила, забурлила страшно и начала стремительно уходить вниз, а потом произошло нечто еще более потрясающее, ибо из воды появилась не просто пасть или голова, но чудище с жуткой скоростью стало подниматься вверх, обнажая и голову, и мощное туловище. С диким ревом оно поднялось на огромную высоту, гораздо выше их, устремляясь прямо вверх, появились уже и когтистые передние лапы. И в этот момент Александр, отпрянувший было, размахнулся мечом и поразил эту чешуйчатую шею. Поразил глубоко и выдернул меч. Дракон, кажется, даже не заметил раны, но стал столь же стремительно, как поднялся, падать обратно, скрываясь в глубине. Вода бурлила, и гул еще не стихал, но на мече осталась кровь. Черная и ужасная. Отброшенный факел едва теплился, рассыпая лишь редкие отсветы на все, хотя и бледный свет луны, скрытой горами, также позволял видеть смутные очертания предметов. Александр смотрел на кровь, стекающую по лезвию, потом провел по нему пальцем, и палец испачкался в этой густой крови. Сам не зная зачем, он поднес палец ко рту и слизнул с него кровь. Она была горькой на вкус. Но почти тут же он почувствовал во рту страшное жжение и странный жар, зарождающийся в груди, и услышал вдруг голос царицы, которая поднялась и приблизилась к нему, протягивая руки. Она смотрела с неописуемым восторгом на него и восклицала: «Это ты! Так это ты наконец!» И она обвила руками его шею, и прижалась грудью к его груди, и с чудовищной похотью прильнула к его губам, и, не успев оттолкнуть ее, он почувствовал вдруг к ней какую-то безумную страсть, он впился в ее губы и сжал руками ее тело, и повалил ее на землю, и они катались по каменным плитам, раздирая друг на друге одежду, и она выла, и стонала, и он овладел ею, и в тот момент, когда она достигла самого пика своего экстаза, она потеряла сознание и замерла. И в тот же миг словно дурман спал с него, и, отстранившись с трудом, он смотрел на ее тело с отвращением и ужасом, так словно ему казалось, что он только что изнасиловал собственную мать. Он отодвинулся и встал, и, бросив ее лежать на земле, шатаясь, направился к проходу в скалах, прочь из ущелья. Все внутренности его горели, и в ушах звенело, его мучила страшная жажда. Между тем уже начинало светать. Когда он выбрался наружу, все полнилось сероватым полумраком, и вдруг в этом полумраке он увидел движущуюся вдоль скал фигурку. Это девушка с длинными белыми волосами шла куда-то, неся в руках тяжелое ведро. Он окликнул ее. Она испугалась и застыла. Он попросил напиться. Кажется, она не понимала. Он подошел к ней и знаками объяснил ей просьбу. Она подняла ведро и протянула к нему, и он взял его, и пил холодную воду, и не мог остановиться. Потом он поставил ведро и с благодарностью поднял к ней руки, спрашивая, кто она. Она не понимала его слов. Однако, увидев кровоточащую рану на его ладони, вскрикнула, оторвала кусок ткани от платья и ее перевязала. Это настолько поразило его, что он нежно обнял ее, и прижал к себе то ли чтобы поблагодарить, то ли ища спасения, а она больше не боялась его и не сопротивлялась ему. Только в тот же миг сзади раздался резкий и отвратительный крик. Это царица вышла из ущелья, она кричала и осыпала их бранью. Грозя его спутнице страшною смертью, она бросилась к ним. Он схватил девушку за руку и быстро повел прочь, не обращая на преследовательницу внимания, а когда та нагнала их, вновь оттолкнул ее, так что она отлетела и упала. Далее он, уже не останавливаясь, шел назад ко дворцу, а девушка, чью руку он все еще не отпускал, бежала вслед за ним, и он не замечал, что она начала горестно плакать, что она все время оглядывалась назад и начинала все сильнее дрожать, а заметил лишь под конец, когда они уже пришли. А когда они уже пришли, он еще не знал, что ей скажет, но она была столь несчастна и столь хрупка, и первое, что пришло ему в голову сказать — предложить стать его женой. А до тех пор он ни секунды ни о чем таком не думал.

Все это он рассказал, глядя на меня горящим и воспаленным взглядом, схватив мою руку, и, пока рассказывал, сжимал ее крепко. Так что, когда он закончил, я осторожно взял его руку и перевернул ладонью кверху, и увидел, что ладонь, сейчас не перевязанная, была превращена в кровавое месиво, глубокую обожженную рану, а он, кажется, даже не замечал боли. Я, наверное, невольно вскрикнул, он отдернул руку и сказал: «Это неважно, это пройдет».

Потом он помолчал и добавил: «Мне кажется, она подвергла меня насилью. Она заколдовала меня. Я никогда еще не был с женщиной против своей воли». Он казался сейчас не могущественным властителем мира, а мальчиком, с которым поступили жестоко и который просит о помощи. Я спросил его, вновь беря его за руки, это ли кажется ему столь ужасным. Но он покачал головой отрицательно, потом вновь долго молчал и наконец произнес: «Я выпил крови дракона. И не знаю, что теперь со мною произойдет».

Хотя я только что слышал его рассказ, признаюсь, что в дракона я до сих пор не мог поверить или хотя бы отнестись к нему с должной серьезностью. Я сказал только: «Тогда надо как можно скорее отсюда уехать. Войска готовы. Мы можем уехать на рассвете».

«О нет, — ответил он. — Я должен сперва поговорить с ее отцом».

Что могло остановить царя царей сейчас? Он хотел поговорить с отцом нищенки, которую собирался взять в жены!.. Я спросил его, кто она, он ответил, что не знает. Я спросил, не странно ли жениться на девушке, о которой он ничего не знает. Он ответил: «Зачем мне знать? Я вижу ее, этого достаточно! Она — сама чистота, я не видел ничего чище. Как мне нужна эта чистота! И теперь я намереваюсь пойти к ней и насладиться ее чистотой». Он встал, одарил меня торжествующим взглядом и, пожелав мне доброго сна, отправился прочь.

Но, когда бы и как бы он ни намеревался говорить с отцом своей невесты, отец опередил его. Наутро он явился ко дворцу и повелел открыть двери, и стража не могла ему отказать. Он пришел не один, но привел с собою весь совет старейшин. Они вошли мрачно, а он был мрачнее всех. Девушка оказалась не так уж проста. Ибо тот, кто пришел теперь к нам, был верховный жрец. Она была дочерью верховного жреца — жреца храма дракона.

Александр вышел сонный и недовольный, однако, едва узнав, кто посмел обеспокоить его, попытался принять вид как можно более приветливый. Но это не имело большого смысла. Пришедшие смотрели недобро. Хотя мы прибыли сюда по приглашению царицы, они видели в нас врагов. Злейших врагов. Они не любили царицу, однако мирились с нами ради ее воли и нашей силы. Теперь царица была под стражей, и они мирились с нами только ради нашей силы, но их гордость уже брала свое.

Итак, они смотрели недобро. Мрачный жрец, назвавшийся ее отцом, стоял впереди всех. Это был темноликий старик, лицом больше сходный с египтянином — и непонятно было, каким образом он мог породить столь блеклое и бледное созданье. Но, был ли он ей отцом или нет, в любом случае, он ворвался во дворец без всяких приличий и метал молнии сверкающими глазами. Завидев Александра, жрец принял торжественную позу и, возводя руки к небу, произнес величественную и грозную речь, называя царя распутником и злодеем и грозя всеми карами богов, если он не вернет ему дочь. Александр выслушал его поразительно спокойно и даже кротко. Он попытался объяснить, что предлагает его дочери законный брак и царский титул, а во дворец он ее увел, спасая от преследований. Однако это не произвело на жреца ровно никакого впечатления. Александр пожал плечами. Кажется, он ни на чем не настаивал.

«Твоя дочь будет царицей. Почему ты не согласен?» — спросил он. По сути, он давно мог схватить дерзкого старика и бросить в темницу, как поступил с царицей, но он этого не сделал, из уважения ли к невесте, к городу или к закону…

«Моя дочь посвящена богам!» — крикнул старик.

«Она должна стать жрицей? Это ее право. Пусть она сама решит», — сказал царь и поднес руку ко лбу, дотронувшись до виска. Мне показалось в этот момент, что какое-то брезгливое или страдальческое выражение появилось на его лице, ровно на секунду, не более, словно его передернуло болью. Мне показалось вновь, что что-то неладное творится с ним, что он сейчас утратил интерес к происходящему, что он забыл о том, ради чего говорил с этим старым магом.

«Она не может сама решить — она посвящена богам!»

Александр опустил руку, он выглядел рассеянным и усталым, и немного раздраженным. Он велел позвать девушку. Девушку привели. Увидев отца, она вновь задрожала и заплакала. Александр спросил ее, что она выберет. Но она не отвечала — она только всхлипывала и дрожала, глядя то на одного, то на другого. Однако показалось, что в какой-то момент в нерешительности она обернулась к жениху и шагнула в его сторону или, скорее, пошатнулась. Пошатнулась и чуть не упала. Ее пришлось увести. Жрец едва не зарычал, сжимая кулаки.

«А! И ее соблазнил! — так кричал он. — Ничто не может перед тобой устоять? Но бойся! Близок конец твоему царству! Есть то, что перед тобой не склонится! Божественную танцовщицу Риту уже видели на улицах этого города. Она пришла сюда, пришла, чтобы положить конец твоему беззаконию. Скоро ты падешь! Попробуй соблазнить ее! Она танцует там, куда приходит смерть».
Приблизительно такие слова произнес он грозно, но Александр лишь поморщился и отвернулся. Потом сказал слугам: «Где эта девица? Пусть идет с ним. Мне она не нужна».

И отправился прочь. Жрец удалился тоже. Он отвернулся и вышел гневно, а старейшины — за ним. Он больше не требовал возвращения дочери. Слуги не знали, что им делать, но мы посоветовали пока удержать девушку во дворце.

Прошло еще, должно быть, полчаса, которые царь провел в своих обычных занятиях и в повседневных заботах, хотя ни слова не говорил о том, отбываем мы все же из города или нет, когда вдруг как будто вспомнил и спросил, что это за танцовщица, о которой говорил старик.

Никто из нас не мог ответить на этот вопрос, но среди местных прислужников иные замялись и помрачнели. Они сказали, что на улицах города и правда видят уже несколько дней удивительную танцовщицу, чей танец завораживает своей красотой, и она сильно похожа на ту, о которой ходит легенда: где она является, там рушатся государства, туда приходят мор, разорение и царит смерть. Но эта ли женщина танцует здесь, никто не знает, знают только, что и танец, и сама она таковы, что в мире нет ничего прекраснее.

Царь задумался на мгновение.

«Так я хочу посмотреть на нее. Где она танцует?»

Слуги сказали, что этого никто угадать не может, она является то здесь, то там.

«Вот как? Нет, искать ее у меня нет времени. Если она танцует, чтобы предречь мне гибель, она могла бы сделать это для меня, — он усмехнулся. — Найдите ее и приведите ее сюда».

Местные слуги ахнули и попятились. Но солдаты уже были отправлены на поиски волшебной танцовщицы.

В тот день дела ладились совсем не гладко. Гонцы, которые тянулись сюда вереницей, а в город их пропускали так, как будто это и правда была уже его собственная столица, несли, однако, один за одним дурные вести: где-то подступал мор, где-то набегали кочевники, где-то просили о помощи, где-то замышляли мятеж. Филипп вновь обвинял отряды Александра в пересечении границы. Из Персии вестей по-прежнему не было, и разведка возвращалась с пустыми руками. В довершение всего, раб споткнулся и разлил чернила, так что пришлось второй раз диктовать письмо. Царь был заметно раздражен, кроме того, его явно весь день мучила головная боль: он часто морщился и подносил руку к виску.

Город был тих. Никто более его не беспокоил. Никто не спрашивал о царице, жрецы молчали. Солдаты, посланные за танцовщицей, вернулись одни, и их было не узнать, так они были напуганы и бледны. На вопрос царя они ответили, что видели ее, но она отказалась прийти. В негодовании и изумлении он даже воздел руки. Он обозвал их трусами и бездельниками и велел привести ее, в таком случае, силой, пригрозив лишить их головы, если они не могут справиться с женщиной. Он, безусловно, был излишне раздражен, потому что здесь, на Ларес, легенды стоило иногда принимать всерьез.

Возможно, посыльные действительно оказались трусливы, но, скорее, что-то их слишком сильно напугало, потому что прежде, сколько помню, ни о ком из этих солдат нельзя было сказать, что он робкого десятка. Им не стоило выполнять столь очевидно ненужный приказ, если они не считали это должным. За них бы вступились, да и сам Александр, подумав, простил бы: он не казнил за любое нарушение своей воли.

Но они выполнили его приказ. Впоследствии я долго думал, что могло бы произойти, если бы они ослушались. И я понял, что так или иначе никто и ничего уже не мог изменить. Уже и до этого времени что-то жуткое и неотвратимое долго и постепенно разрушало его разум, мелкая сеть трещин, разрастаясь, шла по нему. И то, что произошло, что вонзилось в него как нож, лишь довершило этот медленный распад, лишь ускорило крах, хотя даже после того он не сразу стал окончательно заметен.

На этот раз, однако, посланников не было долго. Солнце уже клонилось к закату, когда они вернулись. Бледнее, чем прежде, они вошли и сказали: «Она здесь, царь». Он посмотрел в удивлении: «Кто — она?» О, он забыл о ней за это время!

«Танцовщица», — ответили они.

«А, танцовщица…» — он нехотя прервал какую-то едва начатую беседу и отправился в зал, а мы все, кто был там, последовали за ним.

Косые лучи падали через высокие окна, когда ворота открылись словно сами собой, и в помещение, озолоченная закатом, вошла женщина. Она была закутана в черное покрывало и шла почти бесшумно, так что шаги ее отдавались лишь легким шелестом в наступившей звенящей тишине. Когда она вышла на середину зала, мы смогли наконец разглядеть ее лицо. Она была ослепительно, пугающе прекрасна. Огромные глаза мерцали темными безднами на слишком белом лице, а волосы вились, как черные змеи.

«Ты звал меня, царь?» — спросила она глубоким и леденящим голосом, вперив в него взгляд. Едва в силах оторвать глаза от ее головокружительной красоты, но следуя этому взгляду, я смог оглянуться на Александра. Он был не меньше поражен, чем все, поражен и растерян.

«Да…» — сказал он, и я вновь, как вчера, вдруг услышал в его голосе неуверенность.

«Чего ты хотел?»

«Я хотел, чтобы ты станцевала для меня», — ответил он, но, казалось, он сам это едва помнил.

«Станцевала для тебя? — она усмехнулась. — Для тебя, которому всего мира мало, чтоб насытиться? Ты думаешь, мой танец насытит тебя? Для тебя, который, как ядовитая змея, опалившая своим ядом все вокруг, не находя других жертв, в остервенении жалит себя самого? Как много было тебе обещано, как боги благословляли твое рождение — и как пусто ты все растратил и неуемной страстью выжег себя изнутри! Ты перевернул весь мир без цели, так даже и не узнав, чего хочешь! Для тебя? О нет! Ты утомил богов и людей, утомил самого себя. Боги отвернулись от тебя и люди стонут под твоим игом. Так истреби себя наконец, тебя не спасет мой танец. Ты, неуемный, ты скучен мне, гадок мне, и, когда ты сожжешь себя до конца и в смертных корчах позовешь меня, я тебя не услышу и не приду утешить твою жалкую гибель».

И с этими ужасными и несправедливыми словами она повернулась и вышла. Ворота закрылись, и свет погас, и только тогда мы, онемевшие, обернулись, услышав глухой стук позади нас. Это царь, упав без чувств, распростерся на каменных ступенях. Он упал там, где и стоял. Он не сделал к ней ни шагу. И теперь нам не оставалось ничего, как велеть слугам перенести его в его покои.