Очерки истории Ларес

1

Среди разнообразных сочинений, написанных о жизни Александра на Ларес, книга Мнемоксена из Талиды является, должно быть, одной из самых загадочных. Текст, приписываемый этому автору, еще в древние времена вызывал множество споров и толкований, впоследствии же надолго был практически утрачен, покуда уже в христианскую эру известность не приобрела латинская версия, сильно сокращенная по сравнению с оригиналом, зато дополненная массой мистических, а затем еще и куртуазных подробностей. Тогда же, ввиду характера и обработки сохранившихся частей, книга приобрела и свое закрепившееся за ней название («Безумие Александра»), хотя в античных ссылках текст фигурировал просто как «Жизнеописание». Долгое время историки практически не сомневались, что этот латинский вариант — ввиду нехарактерной для античности манеры изложения, ярко выраженной индивидуалистической позиции автора, крайнего психологизма одновременно с изобилием мистики и, кроме того, наличия вполне осознанных отсылок к китайским учениям — является позднейшей компиляцией. Однако, как множественность античного цитирования, так и нахождение в недавнее время сразу нескольких греческих спис­ков, достаточно близких по содержанию к латинской версии, дает основания думать, что мы имеем дело с тем самым произведением, написание которого относится непосредственно к первым же годам после смерти Александра и которое не раз упоминалось и одобрялось очевидцами.

Фигура Александра, человека, столь радикальным образом и столь по-разному повлиявшего на судьбы мира на Земле и на Ла­рес, с древнейших времен была окружена множеством легенд, часть из которых возникла уже непосредственно при его жизни, что было спровоцировано в первую очередь двумя длительными периодами его исчезновения с арены исторических событий. Исчезновения эти были совершенно внезапными, но не менее внезапными были и возвращения. Кроме того, с этими исчезновениями и возвращениями связаны серьезные изменения в его характере, а также в способах действия, что многих историков наводит на естественное сомнение в тождестве личности Александра — завоевателя, прославленного на Земле своими дерзкими походами, а на Ларес сумевшего в течение четырех лет преодолеть, буквально утопив в крови, сильнейшее персидское сопротивление и восстановить свою безраздельную власть над большей частью территории Средней Азии, и Александра — уравновешенного политика, заложившего основы одной из самых прочных и стабильных систем мироустройства, какие знала история. Однако античная традиция в этом тождестве никогда не сомневалась. Даже наиболее негативно настроенные по отношению к нему современники однозначно говорили о нем как об одном и том же человеке, притом — что является для такого случая самым нехарактерным — сам он на этом, судя по всему, никогда не настаивал, хотя и не стремился к тому, чтобы это отрицать. Как мы знаем, вернувшись, он действовал под другим именем и именно под ним сместил с трона Кассандра и установил свою власть, имя же Александра было возвращено ему по настоянию окружения только после коронации. Этот случай «самозванства наоборот» напоминает отчасти историю коронации Дария, осуществленную ранее самим Александром, торжественно передавшим власть своему персидскому сподвижнику времен окончания Вавилонской войны, о котором впоследствии не умолкали слухи, что якобы он является тем же самым Дарием, у коего некогда еще на Земле Александр власть над Персией отобрал. Александр, как мы знаем, официально идею этого тождества не поддерживал, хотя, как и в собственном случае, не отрицал, а единственным источником, однозначно отождествляющим этих двух Дариев, является, как ни странно, обсуждаемая нами книга Мнемоксена. В целом историческая традиция склонна разводить этих двух персонажей как различных. Упоминание тождества в книге Мнемоксена может в таком случае натолкнуть и наталкивает некоторых исследователей на мысль об изящном риторическом способе раскрыть для понимающих читателей собственное самозванство автора.

2

Но, возвращаясь к нашей проблеме, нужно заметить, что, разбирая источники, повествующие нам об Александре, мы можем вы­делить не два, но четыре периода его жизни, представляющиеся абсолютно не связанными с точки зрения характера и мотивации, а также разорванные между собой во времени. На первый взгляд и так, как он предстает в описании большинства современных ему и позднейших текстов, страстный и неуемный захватчик земного периода, заслуживший, однако, почти беспредельную преданность войска и восхищение даже среди покоренных народов, резко контрастирует с холодным, замкнутым и кровавым деспотом первых лет появления на Ларес, более милосердным к врагам, чем к друзьям, среди которых своей жестокостью смог вызвать негодование и мятежи, несмотря на оказанную им практически неоценимую услугу. Этому резко противостоит загадочный и вызывающий недоумение образ самоотреченного предводителя объединенных сил греков и персов, таинственного воина, после двадцати лет Вавилонской войны явившегося с Востока для того, чтобы ее прекратить, без всяких претензий на власть, добровольно отказавшегося от персидского престола и восстановившего власть Дария, охотно между тем пользующегося помощью вольного согдийца Спитамена, ранее, на Земле, — своего злейшего врага, с которым теперь он оказывается дружен, всецело занятого восстановлением и установлением добрососедства между государствами, однако, на пике своего успеха неожиданно вновь самоустраняющегося и исчезающего еще на несколько лет. И только по прошествии их мы вдруг сталкиваемся с мудрым и спокойным правителем Македонии, озабоченным благом своего государства, за все время правления редко его покидающим и точно ни разу не покидавшим пределы Греции, предпочитающим войне дипломатию, экономическое процветание — боевой мощи, а также автором ряда взвешенных и вместе с тем наиболее едких политических речей античности.

В этом смысле книга Мнемоксена является исключительно ценным документом, поскольку совершает попытку проследить единство характера за всеми этими превращениями. Необычайность ее состоит в том, что она от начала до конца посвящает себя описанию психологической картины борений внутренне надломленной личности героя, оставляя почти без внимания внешнюю сторону его жизни. Вместо этого автор охотно включает в свое повествование в качестве его неотъемлемой части мистические легенды, придавая тексту почти мифологическую завершенность. В связи с этим во все времена книга вызывала яростные споры: одни видели в ней выдумку, другие — подлинный и реалистический рассказ о внутренней драме, третьи оспаривали саму возможность подобного описания жизни великого человека, четвертые провозглашали открытие принципиально нового литературного стиля.

3

Личность автора вызывает большое количество споров. Имя некого Мнемоксена упоминается в отдельных источниках, касаю­щихся второго правления Александра в Македонии, однако эти упоминания практически не дают возможности составить четкое впечатление о его носителе. Между тем рассказ неоспоримо ведется от лица ближайшего друга Александра, Гефестиона, и автор, без конца предающийся воспоминаниям и детальному анализу своих впечатлений, определенно отождествляет себя с Гефестионом, в тексте же говорится, что имя Мнемоксен представляет собою не более, чем одобренное самим царем прозвище. Таким образом, можно было бы утверждать, что именно Гефестион — автор текста, взявший имя Мнемоксена в качестве литературного псевдонима. По крайней мере, намерение автора явно состоит в том, чтобы нас в этом уверить. Получение такого имени он относит к своему обучению на неком острове Талида, упоминая об этом как бы в оправдание особенностей стиля, поскольку и учитель его, всячески превозносимый им Дионисий, отмечал в чужеземце большую память. Но тут же, не без некоторого самодовольства, он, словами Александра, дает дополнительную трактовку: «Да, милый друг, воистину так, ведь ты всегда помнишь более о других, чем о самом себе». Это двоякое упоминание может быть, однако, довольно хитроумным обнажением используемого автором приема: не является ли Мнемоксен тем, кто намеренно оформляет свой текст как плод чужой памяти? Это предположение, однако, сталкивается с таким надежным свидетелем, как Аристотель, который в своей «Географии» с большой похвалой отзывается о сочинении, написанном об Александре его другом Гефестионом, из которого он черпает для себя ценные сведения о восточной географии, которые до сих пор оставались ему неизвестными. Вопрос состоит в том, идет ли здесь речь о той же самой книге, а если да — мог ли Аристотель заблуждаться относительно ее авторства? В ответ на этот вопрос можно сказать, что, согласно античным свидетельствам, текст действительно содержал не дошедшие до нас главы о знаменитой дальневосточной экспедиции Диокла, а никакая другая книга с авторством Гефестиона не упоминается ни в одном из источников. Философ же был достаточно хорошо знаком со своим давним учеником, не раз наносившим ему визиты в поздние годы его жизни, чтоб не основываться здесь на смутных слухах. В таком случае, если книга и не была написана непосредственно Гефестионом, то по крайней мере должна была появиться с его одобрения. Это позволяет нам также установить и более-менее точную дату ее опубликования, поскольку Аристотель умер в 270 г. до н.э., а сам Гефестион пережил его всего на год. Т.е. она действительно должна была быть написана, как и утверждается в ней, примерно через три-четыре года после смерти Александра, когда все современники и очевидцы событий могли подвергнуть ее тщательной проверке. Древнейшая традиция не выражала никаких сомнений в авторстве Гефестиона. Сомнения появились не раньше, чем через пару столетий, и были связаны с наличием все того же мистического элемента, а также с самой манерой повествования. Рационалистически настроенные римские историки не желали допустить, что ближайший друг и сподвижник великого царя мог бы как достоверный факт представлять простую сказку и, будучи военачальником, не уделить в своем рассказе никакого внимания военным и политическим действиям своего героя.

4

Исторические свидетельства о личности Гефестиона дают нам немного оснований для такого предположения. О жизни его мы располагаем достаточно точными сведениями. С детских лет он был другом Александра, главным его единомышленником и сподвижником во время персидских походов, выступал как жестокий воин, абсолютно доверяющий своему царю, хотя, несмотря на его достаточно успешные действия во всех поручаемых ему операциях, нигде за это время мы не встречаем упоминаний о каких-либо его личных достижениях. Он скончался от скоропостижной болезни за полгода до самого Александра, и говорят часто, что взаимная привязанность их была настолько сильна, что именно его смерть повлекла за собою гибель его друга. Очутившись на Ларес и чудом спасшись от персидских преследований, он явился организатором и инициатором той граничащей с безрассудством вылазки, которую произвели запертые в осаждаемой крепости греки для спасения схваченного врагами царя. Надо сказать, что текст Мнемоксена проявляет здесь большую скромность, описывая эту дерзкую вылазку абстрактным словом «мы» и опуская при этом факт собственного руководства Гефестиона. В следующие несколько лет он вновь выступает одним из главных военачальников при Александре и, наконец, по всеобщему признанию, оказывается тем единственным человеком, который последовал за потерявшим разум царем, когда тот, как утверждают все, без людей, без слуг и едва одетый, вырвался с пира, совершил попытку сжечь свой лагерь и ускакал прочь, вскочив на первого попавшегося коня, чтобы не появляться после в течение двадцати лет. Однако, далее пути Александра и его друга, вероятно, разошлись — и повествование Мнемоксена довольно определенно и трагично описывает момент их расставания. Из иных источников мы знаем, что через шесть с небольшим лет Гефестион уже в одиночестве проявляет себя, подняв антиперсидский мятеж в отрядах на восточных берегах Черного моря, в результате которого совершает во главе небольшой флотилии довольно дерзкую морскую операцию, продвигается вместе со своими людьми к Геллеспонту и укрепляется на его побережьях, в течение по меньшей мере года осуществляя фактически полный контроль над всем перемещением грузов через этот пролив и удерживая в страхе окружающих правителей. Благодаря этим действиям его имя становится самостоятельно известным и начинает часто упоминаться в политических источниках последующего времени. Мнемоксен утверждает в своей книге, что все эти действия были направлены на то только, чтобы получить возможность найти и спасти друга, пленение которого и последовавшее расставание с ним он подробно описывает. Некоторое время он пытается вступить в переговоры с Филиппом, но, узнав, что Филипп сам уже год как отказался от трона ради тех же поисков и, по слухам, встретил Александра в Эргинии, Гефестион отвлекается на более насущные в сложившейся ситуации нужды. Он вновь выделяется в качестве одного из участников морской кампании на Понте (308-302 гг. до н.э.), и только через несколько лет, после крушения во время бури корабля, отправляющегося в Египет с посольством, в составе которого он находился, надолго вновь исчезает с арены политических событий, вернувшись на родину примерно через три года после вторичного воцарения там Александра и сразу же заняв при нем, спустя более чем тридцать лет разлуки, свое прежнее место помощника и преданного друга. Что касается нескольких лет отсутствия, то, согласно обсуждаемой нами книге, именно к ним относится обучение философии на острове Талида у того самого Дионисия, которому он как будто обязан своим прозвищем. Этому Дионисию почти целиком посвящена была, судя по фрагментам и свидетельствам античных источников, одна из глав книги, прерывающая повествование об Александре. И, хотя автор выражал в ней смутное желание посвятить своему учителю отдельное сочинение, видимо, именно предполагая, что намерение останется неосуществленным, он позволил себе прервать на повествование о нем свой рассказ об Александре. Итак, далее с этого момента и до смерти Александра мы видим перед собою вновь военачальника, дипломата и верного почитателя своего царя, каким он был прежде.

5

Подобная картина жизни Гефестиона наводит на сомнения в возможности для него быть автором проникновенного психологического трактата. Он руководствуется воспоминаниями, впечатлениями, мимолетными выражениями и настроениями — причем не только в отношении Александра, но и в отношении прочих упоминаемых им участников событий. Между тем внешняя сторона этих событий остается без внимания и, таким образом, мы имеем единственный, должно быть, в истории литературы пример рассказа о полководце от лица другого полководца, не содержащий в себе ни одного описания военных действий. И военные, и дипломатические действия только упоминаются, и даже описание величественной «битвы народов» при Келе и Орани, состоявшейся за несколько месяцев до смерти Александра, той битвы, которой его друг был, конечно же, непосредственным участником, дается лишь как смутный фон для развертывания трагической любовной истории и второй неудачной попытки царя жениться на некой очень загадочной особе, относительно которой у историков до сих пор нет никакого отчетливого мнения, таинственным образом скончавшейся в первую брачную ночь. Эта история вместе со знаменитой легендой о танцовщице, основным литературным свидетельством которой является эта книга, вызывала впоследствии интерес к ней среди куртуазно настроенных писателей позднего Средневековья, обильно использующих ее в своих фантазиях. Легенда о танцовщице существовала, безусловно, и независимо от книги Мнемоксена, возникнув еще при жизни Александра, для того, вероятно, чтоб объяснить странности его поведения. Так или иначе, все видели в ней существо сверхъестественное, некий знак божественной воли, отождествляя по временам то с богиней Фаэре, чей храм почитающий ее Александр велел построить в своей новой столице, то с Исидой, то соединяя ее образ чуть ли не с образом Богородицы. Для Мнемоксена, однако, история с танцовщицей — достоверный факт. И опять же, он находит здесь неожиданного свидетеля в лице Аристотеля, который в своей «Теологии», написанной им в последние годы жизни, факт столкновения Александра с божественной танцовщицей неожиданно приводит в качестве неопровержимого свидетельства существования богов, способного переубедить даже самые скептически настроенные умы. Также значительно ранее он упоминает эту легенду в «Восточном путешествии», действительно составленном по итогам путешествия в Ионию и далее — в Персию, которое он осуществил как раз после Вавилонской войны, то есть в период второго исчезновения Александра. К этому времени никаких контактов между учителем и учеником не было, и даже после отношения их достаточно долго оставались весьма прохладными — по сути до того момента, как Аристотель был призван друзьями Александра в качестве врача во время болезни последнего, вызванной неудачным на него покушением, и с которой никакие иные врачи не могли справиться. С тех пор отношение Аристотеля к своему ученику заметно потеплело. Но даже задолго до этого в «Восточном путешествии» он высочайшим образом оценивает созданную им систему межгосударственных взаимодействий на территории Азии, которая только, по сути, и позволила ему это путешествие совершить. Легенду же о танцовщице он упоминает как бытующее среди восточных народов верование, которое пытается соотнести с посещением Александра, незадолго до его бегства, некой женщиной, «произносившей перед ним гневные речи», как с вполне достоверным и не подлежащим сомнению фактом.

6

Также Аристотель в «Географии» является и главным свидетелем для рассуждения над другой спорной проблемой, связанной с текстом Мнемоксена, а именно — с наличием китайского цитирования, поскольку он впервые упоминает факт существования в греческом мире не просто смутных упоминаний, но целостного текста, который является, по его словам, изложением мысли стран, расположенных на берегу Восточного океана. Позднее, уже в эллинистическую эпоху, мы действительно сталкиваемся с хождением в античном мире текста, очень напоминающего по содержанию древнейшую версию даосского учения. Ряд притч и изречений распространялся и цитировался без упоминания автора и источника, отдельные фразы в течение времени приписывались то одним, то другим мыслителям и деятелям, включая и Александра. Вероятно, если даже дальневосточное авторство было известно, с угасанием и так весьма слабых контактов оно могло быть в конце концов стерто из памяти. Так что текст Мнемоксена, как бы вторя Аристотелю, является единственным, однозначно указывающим на китайский источник и подтверждающим существование некой соответствующей книги.

Наличие китайских цитат в сочинении Мнемоксена, как уже говорилось, долгое время являлось одним из оснований для сомнения в его древности. Однако существование достоверных исторических свидетельств того, что экспедиция Диокла, добравшаяся, судя по всему, до восточных побережий Японских островов, вернулась на родину, имея в своем составе по крайней мере троих китайцев, позволяет предположить, что осознанные ссылки на китайский источник скорее подтверждают, что текст был написан современником. Таким образом, если мы принимаем за факт создание книги Мнемоксена через несколько лет после смерти Александра, это имеет существенное значение также и для китаистики, поскольку говорит о существовании в Китае на тот момент уже вполне сформировавшегося канона даосского учения. Что касается авторства либо перевода книги, то он мог быть осуществлен одним из китайцев, прибывших вместе с экспедицией, к каковым в частности, по всей вероятности, мог относиться некий мудрец Десий, бывший советником Александра во второй период его правления и, судя по всему, человеком весьма образованным, хотя о личности его мы имеем лишь смутные сведения и ничего наверняка утверждать не можем. В уже упоминавшихся речах, авторство которых традиция приписывает самому Александру, при всей их достаточно большой резкости в политическом плане, тем не менее мы можем найти, даже при отсутствии прямых ссылок, опору на принципы, достаточно близкие к даосской политической теории, причем в ее наиболее эзотерическом варианте. Как и где македонский царь мог столь глубоко проникнуться идеями этого учения, чтобы они переструктурировали его политические взгляды, или же он сам пришел к сходным мыслям в ходе своих длительных путешествий и они совпали с разрозненными рассуждениями встреченных им китайцев, мы сказать не можем, как и того, действительно ли он, как свидетельствуют сохранившиеся фрагменты утраченных глав книги Мнемоксена, а также и «География» Аристотеля, побывал в Китае. Мы знаем точно, что в конце аравийской кампании он пропал, предварительно сообщив друзьям, что отправляется в Египет, и далее, что он вернулся из Египта в Македонию вместе с экспедицией Диокла, а также то, что никаких свидетельств о семи годах его пребывания в Египте не сохранилось. Зато сохранились свидетельства китайских источников об активной деятельности при дворе государства Чу отряда «пришельцев с моря» во главе с крайне успешным полководцем, установившим при содействии местного правителя на территории нескольких царств примерно такую же систему взаимодействия, как Александр установил до этого в Средней Азии, просуществовавшую достаточно длительное время до полной смены политической ситуации на Земле. Однако препятствием к отождествлению этого полководца с Александром является тот факт, что мы не в состоянии обнаружить, каким образом, отбыв в сторону Египта, Александр мог бы оказаться на таком удалении, поскольку экспедиция Диокла покинула Персидский залив не менее чем за два десятка лет до этого. Подобное перемещение было сопряжено со столь огромными трудностями, что, даже несмотря на попытки по следам этой практически чудом удавшейся экспедиции (из всех кораблей, выплывших к Востоку, вернулся только один) продолжить морское взаимодействие, вскоре эти попытки вновь были заброшены еще на несколько столетий. Словом, то, на каком этапе и каким образом Александр мог присоединиться к экспедиции Диокла, остается пространством домыслов, легенд и мифов, но само по себе указание на знакомство с китайскими источниками скорее подтверждает ранний характер произведения, чем раскрывает позднюю подделку.

7

Возможно, если бы произведение Мнемоксена дошло до нас в менее фрагментированном виде, на все эти вопросы оно смогло бы пролить более ясный свет. Античные источники единогласно свидетельствуют о том, что книга состояла из не менее чем восьми глав, и мы также знаем, в чем приблизительно заключалось их содержание. Первые две главы были посвящены правлению Александра на Ларес непосредственно от его появления до бегства из лагеря и далее — событиям, произошедшим с момента бегства до расставания с Гефестионом. За ней следовала глава, посвященная странствиям Александра после их расставания, как будто бы записанная позднее с его слов. Она была полна сказочных сюжетов и уже в те времена вызывала у читателей большие сомнения в достоверности. Затем следовало изложение некоторых фактов восточного путешествия экспедиции Диокла, то самое, на которое ссылается Аристотель и которое частично цитирует. Цитаты из этого отрывка доносят и другие источники, однако полностью текст главы утрачен. После повествование об Александре прерываллось на рассказ Мнемоксена о своих собственных приключениях, то есть о приключениях Гефестиона, хотя этот рассказ, похоже, был скуп и краток, а основное внимание уделялось его обучению в течение восьми лет (которые действительно выпадают из биографии Гефестиона) на загадочном острове Талида и личности его учителя, мудреца Дионисия. Далее шла глава о втором правлении Александра, содержащая, кроме того, характеристику его наследника — финикийца Озре, которого он признал своим сыном и которому передал власть, с присутствовавшим в ней рассказом, якобы записанным со слов самого Озре, о весьма катастрофическом окончании аравийской кампании. И далее — две главы, посвященные последним двум годам жизни Александра, начиная со смерти Десия, уже упомянутого нами покушения и последовавшей за этим болезни. Собственно говоря, из всех этих глав до нас дошли лишь две первые и две последние. Именно из них была составлена латинская версия и именно они имеются в обнаруженных греческих списках. Остальное известно только по более или менее широким и более или менее достоверным фрагментам и ссылкам в других источниках. Самый обширный сохранившийся фрагмент относится к описанию личности Дионисия, но он совершенно выпадает из общей структуры повествования. Кроме того, если судить по этим фрагментам и ссылкам, стилистика утраченных и сохранившихся глав существенно различается, возможно потому, что только первые и последние главы написаны как живое свидетельство Гефестиона о своем друге, остальные же, за исключением фрагмента о Дионисии, скорее являются пересказом с чужих слов. И именно первый порыв — написать психологический портрет сложной и в то же время крайне значимой для истории личности — удостоился от истории запоминания и тщательного сохранения в качестве существенного документа, тогда как остальные части, в которых автор следует куда более традиционным формам изложения и воспроизведения информации, в итоге, несмотря на захватывающий характер самой информации, стерлись из памяти потомков.

8

Именно в связи с этим так существен вопрос, является ли действительно автором текста Гефестион — ведь от решения его зависит, насколько мы можем доверять этому тексту как документу, раскрывающему перед нами трагическую картину внутренне надломленного и противоречивого характера человека, которому мировая история обязана блестящими свершениями. И наше мнение состоит в том, что если у этого человека действительно был столь преданный друг, каким традиция рисует Гефестиона, то автором подобного текста должен являться именно он и никто другой. Ведь говоря о Гефестионе как о военачальнике, исследователи забывают о его редкой способности самоустранения перед лицом величественного друга и полном отказе от собственного продвижения ради благополучия последнего, говоря о нем как о жестоком воине, в молодые годы лично руководившим, кстати, пытками и казнями, совершавшимися по царскому приказу, забывают о необычной степени лояльности, которую он испытывал, судя по всему, к любым прихотям и желаниям Александра. Иногда эти качества также пытаются объяснить через существование между этими двумя людьми неравнодушия, большего, чем просто дружеское. Но это «объяснение» на деле ничего не объясняет, так как мы видим, что, хотя Александр определенно высоко ценил преданность друга, его страстные порывы были обращены на совсем другие предметы, да и сам Гефестион слишком легко и слишком деятельно пережил долгую разлуку, далеко не спеша возвращаться, а вернувшись, слишком спокойно занял прежнее место. Никакого следа влечения в этих отношениях найти невозможно. Зато то, что их явно определяет — это непрерывное, безраздельное восхищение помощника и друга перед гением и всей личностью своего государя, восхищение, заставляющее не только наблюдать его и заботиться о нем, но и принимать от него все. Мы можем сказать, что этот человек обладал редкой чертою абсолютной самоотдачи не столько ради жизни другого человека, сколько ради восхищения силою чужого гения. Мнемоксен в последней главе своей книги произносит слова: «И вот теперь, когда он, вероятно, покинул этот мир, мне, как, должно быть, и многим из тех, кто знал его или хотя бы видел, трудно жить так, как мы жили прежде, будучи просто самими собою. Трудно усидеть на месте, трудно успокоиться душою, уже опаленной, встревоженной тем, с чем мы в нем столкнулись». Именно не «тот, кто» — Александр, человек, совершающий те или иные деяния, — но «то, что в нем» волнует его. Неудивительно, что попытке описать это «нечто» уделяет он столько страниц. При таком отношении мистическая трактовка его жизни и действительно весьма странных обстоятельств его смерти оказывается также неудивительной. В начале своей книги Мнемоксен оправдывается в литературной неопытности, подобно тому, как Сократ оправдывается в платоновском «Пире». Поскольку ничего более, судя по всему, александров военачальник действительно не написал, можно было бы принять это уверение за искреннее — но неопытность, как веско замечают многие, скорее, подтолкнула бы его к следованию более традиционному стилю, чем к созданию принципиально нового. Таким образом, под неопытностью он мог иметь в виду как раз плохое владение традицией, а не плохое владение словом вообще. Создание же принципиально нового способа описания в свете этой неопытности могло быть следствием внутреннего глубинного порыва записать то, что он находит наиболее значимым, попытаться определить «то, с чем» все-таки он и весь мир в его герое столкнулись. Дополнительным основанием для осуществления такого порыва могло стать также и обучение на мистической Талиде, где, по словам автора, загадочный Дионисий поощрял в своем ученике веру в силу его интуиции. Потому мы склонны признать вполне обоснованной ту версию, согласно которой текст Мнемоксена написан именно Гефестионом. Но так или иначе, кто бы ни написал этот текст, если он был написан в ближайшее после смерти Александра время, мы можем быть уверены, что ни оснований, ни условий для простой формалистической мистификации у его автора не существовало и описываемая картина имеет большое отношение к истине.