Очерки истории Ларес

II. Башня: начало дороги к храму

1

Что бы он ни задумал сделать дальше, собирался ли он или нет прийти сюда еще, он этого не сделал, потому что в тот же день он лишился своей чудовищной работы. Большой отряд конных воинов прискакал откуда-то, потрясая копьями и мечами, они сперва разорили крепость на холме, они ворвались в нее, круша все на своем пути, они перебили стражу, они затолкали во двор всех надсмотрщиков и хозяина, и его челядь, и под страхом расправы они пытались узнать одно: где тот хромой калека, который послушно исполнял так долго любые приказания? Ни богатства, ни земли не были им нужны, они хотели найти лишь одного человека, кем бы он ни был, они не знали, кто он, не смели знать, но они знали, что должны его найти. А его не было. Его отправили на рудник, вспомнил кто-то.

На рудник! Они бросились к руднику. Они связали надсмотрщиков, они вывели узников из мрачной копи, жалких, бледных, окровавленных, раздавленных, уничтоженных. Они смотрели на эту неразличимую толпу измученных до последней степени людей. Но все же они не видели среди них того, кого они искали. Никто не мог сказать им о нем, никто даже не понимал их. Ни узники, ни надсмотрщики, ни рабы. Они не понимали, о чем эти люди спрашивают их, а если бы поняли, они не знали бы, что ответить, но если бы и знали, то знали они одно: этого человека более нет в живых. Елихо убил его. Он убил его, а сам исчез, как только увидел приближение отряда. Он не собирался сражаться, не собирался сдаваться в плен, да ему было и не за что уже бороться здесь. Он вскочил на коня и умчался в лес, где его давно ожидали удивленные его столь долгим отсутствием друзья-разбойники.

Всадники-освободители бродили по жуткому унылому месту, ужасаясь тому, что здесь творилось. Да, несколько десятков людей они спасли от неимоверных мучений, теперь они стояли такие же унылые, как и их бывшие мучители, сливаясь в одну серую толпу. Но где был тот единственный, кого они искали? Проскакав через лес однажды, совершив удачный побег, они не направились назад сразу только затем, чтобы как можно скорее собрать отряд, вернуться и спасти его. Эта мысль придавала им сил. Они сделали почти невозможное, они сделали то, что так много времени до сих пор им никак не удавалось сделать, из-за чего они всюду терпели крах, попадали в рабство, прозябали в глухом углу мира… Теперь они сделали все, они явились с победой, окрыленные и полные сил. И они искали его. Но его не было нигде.

Они оглядели страшную смрадную яму, куда сбрасывали мертвые тела. Какое-то количество их, разложившихся и темных, лежало на дне, вместе с прочим сором и падалью. Слезы подкатывали к глазам и тошнота — к горлу от этого вида. Это все нужно зарыть, приказали они слугам, пришедшим вместе с ними из крепости. Они открыли дверь в покосившийся сарай, точнее, навес из балок, примыкающий к склону холма. Здесь был свален какой-то хлам, и тоже что-то разлагалось, и лежало одно, должно быть, не так давно умершее тело. Темное, кровавое, кажется, почти без кожи. Или просто уже разложившееся сильно. Несчастный человек — в таких мучениях он оставил этот мир и не возродился. Кем он был? Неужели он был настолько преступен, что заслужил такой жуткой участи?

— Здесь полуразложившийся труп… Его нужно похоронить, — сказали они и с печалью в сердце направились прочь.

Ни мысли не закралось в их сознание, что они уже нашли то, что так усердно искали.

Со страшной тяжестью в душе они ускакали прочь, увели с собою несчастных, чтобы в крепости бывшие господа как слуги привели их в человеческий вид и отпустили… Они даже никого не захватили в плен. Просто уехали, согреваемые слабой надеждой, что если тот, кого они искали, исчез — кто бы он ни был — то он наверняка возродится еще, и тогда, может, им удастся его встретить.

2

Старик-слуга, унылый и покорный, отправился выполнять данное всадниками поручение. Рабы закопали страшную яму, забросали ее камнями из копи. А он вошел под навес и собрался было тащить мертвеца, чтобы похоронить его. И тут увидел, как тот дрогнул и шевельнулся.

Его вытащили и попытались отмыть — он был в грязи и крови, кожа его была изодрана в клочья, но он был жив и дышал, и вовсе не собирался разлагаться. Его положили на телегу и увезли с собою в крепость, оставив рудник пустынным и заброшенным, так, чтобы о нем можно было и не вспоминать.

Месяц или другой прошел, и выживший калека бродил уже бессмысленно по двору кругами. Он ничего не понимал, ничего не видел, ни на что не реагировал. Ему ставили плошку с кашей, он подходил к ней и опускал в нее обрубки пальцев и слизывал ее с них, а после сразу забывал и уходил, вот и было все, чем он поддерживал в себе жизнь. На человека он был мало похож, просто какое-то ковыляющее кругами неупорядоченное ни в какую форму почти безликое создание с потускневшим бессмысленным взором. «Лучше бы ты умер, бедный человек, чем жить таким», — думал старик-слуга с глубоким сочувствием. Однако тот не умирал. Даже из тех, кто прежде видел его, даже из тех, кто видел его на руднике, никто уже не узнавал его, и никто не знал, откуда он появился. Просто странное создание. Ворота никто не закрывал, никто более никого не удерживал здесь, и однажды, отмеряя свои круги по двору, он вдруг свернул словно бы не туда и вышел вон, и побрел по дороге. Никто не обратил внимания, как он ушел прочь, прочь куда-то по дороге от крепости, в ту самую сторону, в которую их былой господин поглядывал с опаской и усердно, словно от какой-то тайной беды, множеством рвов и стен хотел загородить свои владения…

Калека преодолел все эти недостроенные и полуразрушенные рвы и стены, даже не обратив на них внимания, и шел дальше. Шел, не замечая ни голода, ни жажды, не замечая ни дня, ни ночи, ни того, что дорога сошла на нет, пресеклась и покрылась густыми зарослями, по которым едва можно было пробраться. Растения вокруг становились все гуще, и колючие ветви резали кожу, но он не замечал и шел, не сворачивая, вперед. Не замечал ни разбегавшихся во все стороны насекомых, ни паутин, налипающих на лицо. Трудно было понять, какая сила влекла его вдаль, заставляла его, еле стоящего на ногах, покрытого еще не до конца зажившими шрамами, разламывать ветви, переваливаться через бревна. Из глаз его текли слезы и дыхание вырывалось из груди со свистом, но он даже этого не замечал. Если не знать, что он был безумен, что он едва ли видел, куда идет, можно было принять его за человека, в последнем отчаянии прорывающегося к самой заветной цели. Но даже ядовитые насекомые, огромные пауки и шипящие змеи словно чуяли его безумие и опрометью расползались прочь, не жаля его.

Потом заросли поредели, стали прозрачней и чище, на ветках появилась свежая листва, а дорога вновь вынырнула из-под толстого слоя лишайников, мха и переплетенных корней. Она мягко стала взбираться вверх по холму, перемежая свой подъем большими плоскими террасами. Пряный запах цветов наполнил ночной воздух, пологие камни были теплы, и цикады пели в траве, нежными волнами стелящейся по склонам. Но и этого великолепия путник тоже не замечал.

Но там, наверху, на фоне сияющего звездами неба, высилась какая-то темная громада. Какое-то здание на самой вершине холма. К нему он и направил свои ковыляющие шаги так уверенно, будто точно знал, куда он идет. Но вошел он под его свод все так же без всякой мысли. Двери были распахнуты, и луна, как раз взошедшая на небосвод, серебристым светом освещала полумрак зала. Внутри него, в глубине, мерцала статуя богини, гордо восседавшей на троне. Взгляд ее спокойною улыбкою смотрел из темноты. И безумец остановился напротив, глядя на нее в каком-то неописуемом восторге. Он долго стоял, вперив в нее свой взгляд и ловя на себе легкое колыхание воздуха, словно ее божественное дыхание. Потом он протянул к ней руки и хотел подойти ближе, но вдруг ему показалось, что тени зашевелились, что богиня встает и силуэт ее качается над ним. Издав вопль ужаса, он бросился прочь и, не разбирая дороги, не удерживаясь на израненных ногах, кубарем скатился по склону вниз, столь наполненный жутью того, что качнулось там, на холме, что вновь не заметил диких зарослей, огораживающих этот холм со всех сторон, сквозь которые продирался, спасаясь бегством.

3

Где-то вдалеке среди деревьев горел огонь. Яркая точка останавливала на себе внимание и, словно к спасению, он бросился к этому огню. Но когда он добежал, вскрик ужаса вновь вырвался из его груди, ибо огромная усмехающаяся фигура выступила из темноты и направилась к нему. Это был Елихо. Здесь, в заклятом месте, куда не смел показаться никто и о котором ходили мрачные слухи, он прятался в лесу и пировал со своими друзьями-разбойниками. Удача давно им не улыбалась, все дела их летели прахом. Они были злы и пьяны. И однако, увидев вновь этот взгляд и услышав вскрик, Елихо захохотал громогласно:

— Ты сам явился ко мне? Ты соскучился по мне? Наконец я услышал твой голос!

Несчастный бросился назад, но поздно: хромой калека не мог убежать от них. Пьяные товарищи Елихо вскочили вслед за ним. Они настигли его в два шага, но их руки были, видимо, слишком сильны для его уже слишком слабого тела. Они, кажется, просто разорвали его на части, доведя этим свою буйную оргию до предела. Наутро, проснувшись, они поднимались, кряхтя. Костер еще тлел слегка, и тонкие серые струйки дыма сливались с легким утренним туманом, добавляя к его прохладе резкий запах золы. Их одежда была покрыта бурыми пятнами засохшей крови. Елихо покачал головой, оглянувшись. Он с трудом вспоминал о вчерашней встрече и даже не мог поверить сейчас, что это не было сном, рожденным его воспаленной фантазией. И однако его одежда и руки, и лицо были в крови, словно кого-то он все-таки растерзал. В крови была и трава, так что, хотя тела он не видел, все же, сколь бы невероятным ни казалось, едва ли это было сном. А лучше бы было сном, подумал он. И сейчас ему не хотелось искать тело. Ему бы хотелось даже, чтобы этот человек умер наконец. В первый раз он почти почувствовал что-то вроде неловкости за проявленную кровожадность. Хрипло кашлянув, он взобрался на коня и, попрощавшись с товарищами, ускакал прочь по каким-то своим только ему ведомым делам.

Его друзья нехотя поднимались, встряхивая головами, чтобы тоже вернуться от пьяного забытья к поискам разбойничьей удачи. Лениво и тяжело они бродили вокруг, когда кто-то из них тихо вскрикнул, зайдя за заросли кустарника. Прижимая руку ко рту в знак тишины, он звал всех туда. Там на траве мирно спал человек. Кожа его была чиста, тело его, окутанное белыми нитями, какие образуются лишь при переходе границы Ларес, а потом исчезают со временем, было на редкость красиво, лицо его было спокойно, и светлые волосы мягкими кудрями рассыпались вокруг.

Разбойники столпились в изумлении.

— Он оттуда только что, из того мира, не надо его трогать, — сказал один.

— Не все ли равно?

— Место не то здесь…

— Ты что, боишься этих сказок про храм?

— Не то что, но все же.

— Это место точно непростое, оно благоволит нам, раз такая удача нам подвернулась!

— Да, теперь выручим денег.

— Да, в Эргинии за него много дадут.

— Царица такого оценит.

— Главное, самим там не попасть к ней в руки.

— Сбудем его — и быстро прочь!

Они наклонились, быстро набросили тряпицу спящему на го­-

лову, завязали глаза, связали руки, бросили на спину коня и помчали вдаль. Он не успел даже заметить, что с ним произошло, но, почувствовав бешеную скачку, вытрясающую дух из груди и тугую веревку на руках, издал протяжный и жалобный стон.

4

Они домчались до города чуть после полудня, остановились у самого его края, не въезжая в его пустые улицы, по которым бродила пыль и сор, подъехали к лачуге, притулившейся возле низких стен, но почти скрытой зарослями, и стукнули условным образом пару раз. На пороге показался мрачный человек с кривым и покрытым рытвинами лицом, верно, это был один из местных стражей. Хотя он отдыхал сейчас от своей службы, в руке его был нож, а в другой дубина. Не слишком он доверял прохожим.

— Что привезли?

— Привезли кое-что! — ответили разбойники, сбрасывая добычу на землю, и едва упавший в пыль человек попытался подняться, они сами резким движением приподняли его и сняли повязку с его головы, подержали так, а потом опять бросили лицом вперед.

Тот вновь издал гулкий и отчаянный стон и замер.

— Сколько дашь?

Стражник ушел в дом, вернулся с помощником и мешочком в руке. Разбойник, взявший мешочек, воскликнул недоуменно:

— Эй, мало! Тебе больше за него дадут!

— Ничего мне за него не дадут, хорошо, если кожу не сдерут. А вам могут еще — смотри-ка, открываются ворота, новая стража идет, а в башне сегодня с утра не спокойно. Так что убирайтесь подобру-поздорову, пока живы.

Разбойники переглянулись и сочли за лучшее последовать его совету. Все же они получили довольно денег за столь нежданно свалившееся на них счастье.

Стражники, оставшись одни, окликнули кого-то еще, дряхлый старик выполз из щели.

— Займись им, приведи в порядок, скоро поведем его в город.

Старик замигал подслеповатыми глазами и засуетился вокруг. Пленника подняли с земли, завели во двор за угол хижины, надели на шею цепь, а руки освободили. Старик обвязал лоскут ткани вокруг его бедер и стер пыль с его тела. Тот стоял, не сопротивляясь, опустив голову. Потом ему наконец позволили сесть или, точнее, заставили сесть. И он сидел на ступенях, не шевелясь. Старик подошел к нему, протянул плошку с водой и спросил, хочет ли он пить? Пленник поднял голову и посмотрел на него, взял плошку в руки и хотел сделать глоток, но вода не хотела идти в его горло, хотя жажда мучила. Через силу он заставил себя отпить немного и отдал плошку, и теперь только с удивлением осматривал свои руки и свои ноги, и свое тело без единого шрама, он провел рукою по лицу, и оно было чистым и ровным, без следов ожогов и побоев, Ларес убила его, извела его до последнего ничтожества, истерла в порошок и теперь вернула его обратно, для чего? На шее его была цепь. Неужели для того, чтобы повторить все сначала?

Все это казалось кошмарным сном. На какой-то момент он и правда подумал, что спит. А может быть, он действительно спал? Ему хотелось выть и сопротивляться, но сопротивляться не было смысла или же просто не было сил. Он не знал, где он, и по-прежнему не хотел об этом спросить — ни старика, с сочувствием глядящего на него, ни мрачных уродливых стражей. Зачем они держат его здесь и куда собираются вести? И почему их взгляды, направленные куда-то поверх хижин, временами наполняются ужасом?

Погодя пришли еще стражи, человек пять или шесть, приземистые и покалеченные, один отвратительнее другого, но все же коренастые и сильные. Ему вновь закрыли голову тканью и потянули за цепь. Пленник не хотел идти, он запинался и спотыкался при ходьбе, но они вынудили его идти быстро. Он шел и не знал куда, но сейчас он впервые думал, как ему освободиться. Пока, однако, это казалось совершенно невозможным.

5

Наконец, они, вероятно, дошли: очень скрипучие двери открылись перед ними, и какие-то уже другие руки подхватили его, введя с солнцепека в холод сырого помещения. Повязку сняли с его головы, и он увидел вокруг себя каменный просторный холл, поддерживаемый в центре толстой колонной. Стены были покрыты истершейся росписью, возле них валялись старые, изодранные, но расшитые обильно ткани, а одна висела впереди, загораживая часть помещения. Его остановили и надолго оставили так стоять посередине зала, придерживая за цепь. Чего они ждали, было неясно, и оттого ожидание казалось невыносимым. Он хотел вырваться и бежать, но десяток стражей стоял вокруг, и все не спускали с него глаз. Но он готов был вырваться и бежать, по крайней мере убить пару из них… Однако в это время ткань впереди шевельнулась и слегка раздвинулась. Едва-едва — невозможно было догадаться, что за ней, но, кажется, кто-то выглянул оттуда, сверкнул чей-то глаз. Вдруг громкий, истошный, вопль раздался, пронзив все помещение насквозь. Женский вопль, то ли отчаянный, то ли, напротив, торжествующий. Он был настолько яростным и оглушительным, что пленник отвернулся и поднял руку к лицу, словно желая от него отгородиться. Следом еще какие-то выкрики, еще какие-то непонятные слова раздались, целые потоки непонятных слов. Его схватили, подвели к колонне, ударили о нее спиной и затылком, почти что бросили к колонне и обкрутили что есть сил вокруг во много оборотов железной тонкой, но прочной цепью. Он вновь остался стоять, совершенно обездвиженный и обескураженный этим странным обращением. Он едва мог дышать, а железо впивалось в его тело. Зачем они делают это? Кто кричал за завесой и почему этот крик показался ему столь отвратительным и жутким? Какой еще непредсказуемый ужас откроется перед ним, связанным и неподвижным, распластанным по широкому боку колонны, когда эта завеса распахнется? Он мог пошевелить лишь головою, руки его прочно были прижаты железом к стене. Он попытался откинуть волосы со лба, но и это оказалось слишком сложным, они упали обратно. И вдруг словно от этой последней неудачи лицо его исказилось страданием, а из глаз невольно и неудержимо хлынули слезы. Он кусал губы, чтобы остановить их, но не мог. И кто бы сейчас ни наблюдал за ним из укрытия — он не мог не злорадствовать при виде его горя, страдания и позора. И все же слезы его успели ослабить свой поток и высохнуть, застыв солеными кристаллами на щеках, когда завеса отворилась. Прежде этого в залу вошло множество людей, бряцающих в бубны, украшенных лентами и ветвями, они все были уродливы и странны, но они хохотали и издавали много шума, они начинали какую-то пляску и они начинали ее вокруг него, вокруг колонны, возле которой он стоял, прикованный. Ему становилось жутко и гадко от этих криков. Что за оргию они хотели произвести здесь? Что за оргию, центром которой он должен был стать? Какую чудовищную жертву они собирались здесь при помощи него совершить? Но наконец что-то звякнуло, цепи ослабились и упали. Он стоял теперь, удерживаемый вновь лишь за кольцо на шее. И в этот момент завеса распахнулась, и огромное, разбухшее, непомерно высокое существо двинулось к нему, раскачиваясь в такт музыке. Это была женщина, одетая в роскошные, расшитые золотом и покрытые камнями, но совершенно непристойные одежды, вовсе не прикрывающие ее тела, но, напротив, выпячивающие ее страшные гигантские и обвислые груди вперед, с руками, стянутыми браслетами, и шеей, покрытой ожерельями. Одутловатая, дряблая, отвратительнейшая из возможных женщин, едва похожая на человеческое существо. Она выглядела, как кошмар, точно как ночной непрекращающийся кошмар, но что было самым кошмарным в ее облике, что заставило его отпрянуть и закричать: он смотрел на ее черты, и они казались ему знакомыми, он смотрел на ее черты и с диким ужасом узнавал в них изуродованные, расплывшиеся, искаженные, почти забытые, но некогда дорогие ему черты — и он не понимал, отказывался понимать, как он может видеть их здесь, ибо это были черты женщины, которую он не видел уже много лет и которую ни за что не хотел видеть здесь — его матери! Он закричал, загораживаясь от нее. Это был кошмар, точно, это был кошмар, он не мог очнуться от чудовищного поглощающего его сна. Зачем он видел такой сон? А она шла к нему, шла, покачиваясь при ходьбе, и вдруг губы ее исказила жуткая уродливая улыбка, и в этот момент ее лицо, наполненное похотью и развратом, утратило всякое сходство с матерью. Нет, это был страшный монстр, принявший обличие матери на пару мгновений, чтобы завладеть им, чтобы ужас сковал его и лишил способности к сопротивленью! А она все шла к нему, и наконец он, отступив на шаг, со всею силой выбросил руки перед собою, чтобы остановить ее. Но даже приготовившись и размахнувшись, он не ожидал от себя такой силы удара. Монструозная женщина отлетела с воем, отлетела до самой стены, сбивая своей гигантскою тушей светильники. Поднялся крик, страшный шум, полный переполох. Он рванулся, рванулся и побежал прочь, он оттолкнул одного и другого стража, пытавшегося остановить его, он выдрал цепь из удерживающих ее чьих-то сильных рук, он бежал, прорываясь сквозь толпу, нагоняемый воплями отброшенного им монстра. Но все же толпа навалилась на него и придавила его к земле, так что он не мог дышать, и била его, пока он почти не перестал чувствовать удары.

6

Он очнулся только тогда, когда его подняли, надели грубый балахон из толстой мешковины и потащили куда-то наверх по бесконечным ступенькам. Его тащили очень долго, потом отворилась какая-то дверка, с его шеи сняли цепь и, подведя к краю колодца, осторожно и тихо сбросили его вниз. Пролетев довольно большое расстояние, он упал на солому и, едва сумев опомниться от падения, осмотрелся вокруг. Колодец был узкий и глубокий, лишь сверху была та дверка, которую только что заперли за ним, а с другой стороны, почти напротив нее — маленькое окно, прорезь в стене, но, пожалуй, достаточная для того, чтобы в нее можно было пролезть человеку. Некоторое время он смотрел вверх. Потом подошел к стене и потрогал ее рукой. Она была гладкой, совершенно гладкой. Не было никакой надежды добраться до верха. Он опустился на солому и тихо застонал, обхватив голову руками. Он долго сидел так и перебирал в сознании события прошедшего дня, из которых каждое следующее казалось ему ужаснее предыдущего. Что за монстр с чертами матери преследовал его? И он до сих пор находился в его власти. Во власти, с которой ему невыносимо, невозможно было столкнуться. Перед которой мучения, каким его подверг Елихо, казались уже почти не имеющими значения. Этот монстр вернется — и тогда он полностью и абсолютно погибнет. Нет, он должен был найти выход, во что бы то ни стало. Он не знал, где он находится и куда ведет это оконце, но почему-то верил, что в нем его единственная надежда на спасение. Он вновь поднял голову и посмотрел вверх. Но за это время свет чуть изменился. Прежде было совсем темно, а теперь словно сероватый туман пробирался через это окошко. И в этой серой дымке он разглядел стену лучше. Она была сложена из крупных камней, а сверху ровно замазана не слишком хорошей и уже старой, растрескавшейся штукатуркой, или еще каким-то составом, сквозь который хорошо проглядывали щели между камнями. Он постукал по такой щели и небольшой кусок штукатурки вывалился на землю. Он подцепил ее ногтем, она поддавалась плохо, но все же она поддавалась. Однако руками ее невозможно было выщербить, и солома ломалась, но, если бы только был нож или какой-то железный предмет, эта задача не составляла бы труда. А сделав прорези между камней, он бы мог легко подняться к окну. Только ножа не было и никакого железного предмета. Но, может быть, он найдет что-то… чудом. Он стал копаться в соломе, шарить в ней руками, выискивая хотя бы длинный камешек — и вдруг при очередном движении что-то звякнуло в углу. Звякнул металл! Он бросился к тому месту и нащупал рукою железный обломок — словно бы обломок бронзового украшения в две ладони величиной и со старыми следами позолоты. Его заостренные концы были ровно тем, что нужно — лучше, чем что-либо. Они легко выскребали песчаный состав из щелей, и в образовавшееся пространство он спокойно мог поставить кончики пальцев ног. Он не знал, зачем и надолго ли его бросили в этот колодец, но он страшился, что за ним придут раньше, чем он достигнет цели, и спешил, взбираясь по уже проделанным щелям, держа спасительный обломок в зубах, задыхаясь, раздирая пальцы в кровь, прорезывая еще и еще щели между камней и вновь прыгая вниз, когда не доставало сил держаться. Наконец, его руки уже касались края окна. Едва отдышавшись, он подтянулся, сел на парапет и посмотрел за стену. Там, где-то далеко-далеко, с глухим шумом билось о камни море, расстилавшееся до самого горизонта. Легкий ветер долетал оттуда и шевелил его волосы. Над волнами, золотя их дымчатую глубину, медленно вставало солнце. Несколько верениц серо-золотых облаков тянулись по темному мареву вдаль. Он смотрел на открывшийся вид, и его наполняло от этого созерцание неожиданное неимоверное счастье. Счастье свободы, которою дышало это пространство, словно счастье полета, дарованное лишь птицам. В руке он по-прежнему сжимал заостренный обломок. Он был таким спасительным для него, что, казалось, от легкого мерцания его полустертых золотых прожилок веяло дружеским теплом. Он хотел бы взять его с собою — туда, в сияющую даль, вместе покинуть эту башню, как будто бы они были оба равно чуждыми ей. Он воткнул его словно брошь в мешковину своей одежды. И все еще продолжал смотреть на поднимающийся рассвет. Он не хотел бы разбиться о камни, он хотел бы погрузиться в эту медленно светлеющую пучину и утонуть в ней. За стеною, кажется, послышались шаги. Он обернулся с улыбкой, потом вновь посмотрел вперед, в небо, и, оттолкнувшись от края окна, прыгнул вниз.