Очерки истории Ларес

I. Избранник богини прибывает в Эргинию

1

— Доброе утро, Сариэ, — произнес горшечник, разглядывая человека, неподвижно сидящего на краю разрушенного моста и смотрящего на противоположный, освещенный свежим солнцем раннего утра берег перед собою, от чего тот вздрогнул, словно выйдя из оцепенения. — Ты что же, и не ложился вовсе?

— Прости, я задумался о чем-то.

— О чем?

— О нет, я не помню, должно быть, я все же уснул.

Под немного удивленным взглядом старика его спутник бодро вскочил на ноги и улыбнулся ему весело, а через некоторое время они уже спешили вместе вдоль овражистого берега реки вверх по течению в поисках брода. На деле, река была неглубокой и действительно почти обмелевшей, хотя возле моста им и встретилась глубокая промоина, так что, пройдя недалеко, они легко переправились на другой берег, на котором в этом месте вовсе заканчивалась всякая растительность, кроме низкой сухой травы, и когда они поднялись вверх, то холмистая степь тянулась до горизонта, уходя на восток, сколько хватало глаз. Ветер пролетал над травой, превращая ее своими порывами в колыхание серебристых волн, чуть посвистывая среди стеблей.

Горшечник смотрел вдаль, улыбаясь.

— Тебе нравится степь? — спросил его спутник.

— Да, это моя стихия, мне нравится ходить по степи.

— Я понимаю тебя. Тогда нам придется проститься здесь. Я иду в город.

— Прощай, Сариэ…

— Ты не боишься ходить один?

— О нет, чего мне бояться?

— Да, верно, быть может, и нечего. Однако будь осторожен. А после — вдруг встретимся когда-нибудь еще раз?

— Я был бы этому рад.

— Ну что же, тогда прощай… Посвисти в своих пташек. Пока буду идти — буду еще тебя какое-то время слышать.

Горшечник кивнул, достал из сумки птичку, прижал к губам и уже шагнул в сторону, когда его собеседник, словно все не решаясь уйти, вновь окликнул его.

— Постой… Ты ведь спросил меня, а я нет: как тебя зовут?

— О, мой друг, я не знаю. Я давно забыл свое имя. Может, оно у меня было, но я его забыл. Ведь никто меня уже давно никак не зовет.

— Как же мне-то тогда тебя запомнить?

— Ну если хочешь, назови меня как-нибудь сам. Как назовешь — так и будут звать.

— Хорошо, — его спутник задумался. — Тогда… может быть… Фриу-Фриу?

— Почему так?

— Потому что такие звуки ты издаешь на своих свистульках! — рассмеялся собеседник.

— Ну что же, значит, это имя очень мне подходит. Фриу-Фриу. Пусть такое и будет.

— Вот теперь если я тебя увижу — смогу позвать!

— Верно.

— А можешь дать мне попробовать посвистеть?

— Пташку?

— Да.

— Конечно, могу, — музыкант протянул ему глиняную фигурку. — Только вот беда, пока кто ни брал, ни у кого не получалось свистеть.

Его друг поднес фигурку к губам и подул в нее, но действительно ни звука ни раздалось, только глухое сопение.

— Вот видишь, — сказал музыкант. — Я же говорю, что-то с ни-

ми не так. Вот никому они и не нужны. Потому и леплю горшки…

— Но ты же играешь? Как?

— Да, кажется, просто надо поднести к губам и вздохнуть, и играет само.

— Ну я попробую еще раз.

Он поднес к губам и некоторое время смотрел на ветер, потом на небо, и ждал, осторожно дыша. И вдруг почти неожиданно птица издала протяжный и мелодичный свист.

— О, получилось!

— Неужели! Ты первый…

— Да это правда легко. Ничего не надо делать. А если что-то делать, то и не выходит.

— Это верно.

— Послушай, подари мне одну? Тоже хочу свистеть.

— Бери хоть все! Ты первый, кому они пригодились. Я наделаю себе еще, я их все время мастерю.

— Спасибо тебе. Мне одной хватит. Да и нечем тебе заплатить. Возьми плодов.

— О, плодов возьму, будет что поесть в дороге.

— Вот и славно.

— Прощай, Сариэ, — сказал горшечник.

— Прощай, Фриу-Фриу.

Они посмотрели друг на друга еще раз — и легко разошлись, один в пустынную степь, а другой — в сторону закрывавшего дорогу леса. Но долго еще, расходясь, слышали то смолкающий, то снова заливающийся тихой трелью свист друг друга, словно переговаривались, пока наконец он не угас в шуме ветра.

2

Итак, Сариэ, Сариэ — имя, данное ему горным народцем, случайное звукосочетание, певучее, как свист на ветру, пусть оно теперь принадлежит ему как его собственное. Так думал путник, входя в лес. Он оставил свою глиняную свирель, вслушиваясь в пение тех птиц, что летали в верхушках деревьев, и лишь иногда с ними пересвистываясь. К его удивлению, они ему с удовольствием отвечали. Так что, почти смеясь над этим их согласием, радуясь ему и с готовностью откликаясь, он шел вперед, пока не достиг вновь дороги, а по ней уже направился прямо в город.

После веселого леса сама городская стена показалась унылой и скучной. Однако ворота, в которые он думал стучаться, были открыты. Он легко прошел в широкий проем и обернулся. Никто не стоял у входа на страже. Пыль бродила вокруг, носимая ветром, и было пусто. В стороне стояла убогая хижина, прижавшаяся к стене. Ему показалось сейчас, что он видел уже это место. Он направился к хижине и несколько раз стукнул в плотно закрытую дверь. Некоторое время прошло, но наконец какой-то старик появился на пороге, горбатый, сморщенный и седой.

Странник пониже надвинул шляпу на лоб и спросил, где он и что это за город. Он спросил не проводит ли его старик на торговую площадь.

— Ты хочешь торговать? Но здесь никто не торгует! Да и никто ни за что здесь не сможет тебе заплатить, так что уходи, торговец.

— А просто посмотреть на город?

— На что тут смотреть?

— Но что это тогда за город? Что с вами случилось, что и смотреть не на что?

— Здесь ничего нет, здесь ничего нет… — пробормотал старик, однако все-таки вышел, может быть, хотя бы из любопытства, а может быть, ему уже давно хотелось что-нибудь кому-нибудь рассказать. Путешественники, видимо, сюда давно не заходили. У торговца не было золота, но он держал в руках спелое яблоко — и этого было уже достаточно, чтобы заворожить взгляд старика, как будто ничего подобного он давно не видел. Есть он этот плод, однако, не стал, долго разглядывал, а потом унес куда-то вглубь хижины.

Итак, он все же взялся проводить его в город. И рассказал по пути о том, что здесь происходило. Он рассказал, что когда-то давным-давно город был цветущим и пышным, в давние-стародавние годы — и он даже сам еще видел его таким, хотя это было так давно, что, может быть, это было всего лишь сном, а может быть, это было с ним в каком-то другом мире. Но после — это место подверглось опале со стороны богов или со стороны природы, страшная царица вытягивала из него все силы, требовала рабов и золота, рабов и золота, и все помыслы жителей были направлены лишь на одно: рабы и золото, лишь бы она их самих не убила. Причем, куда девались рабы и золото, попадая в ее башню, было неведомо. В конце концов уже ни рабов, ни золота было нигде не найти, земля истощилась, и все сторонились этого места, как проклятого. Кто мог — бежал отсюда, а кто остался, тому некуда было бежать. Но теперь эта царица… Теперь, кажется, с ней что-то случилось. Теперь ее не было. Несколько месяцев тому назад разразилась страшная гроза, какой до того в этих местах никогда не видывали. И гроза уничтожила башню: молния вонзилась в железную звезду, которой эта башня была увенчана. Это была огромная звезда, и на отлив ее, между прочим, собрали весь металл, что был в городе. А водрузили ее на башне как раз в предыдущий день перед тем, как разразилась гроза. И вот молния вонзилась в нее и превратила все в пылающий костер… Что это был за день? Да, он хорошо его помнил. Это был тот самый день, как к нему, к старику, привели странного пленника. Он был очень красивым и очень печальным, он не обращал внимания на происходящее. Было жаль его отводить в башню, потому что ничего хорошего там пленников не ждало. Неизвестно, что с ними делали, только крики всегда раздавались оттуда страшные, истошные завывания смешивались с грохотом литавр, отчего становились еще ужасней, перелетали через воду, отделявшую башню от города, — потому что стояла она на острове, — и повергали жителей в трепет. Что бы с ними ни делали, потом их отдавали на съедение хищным птицам, которые жили под самой крышей. Теперь они, кажется, тоже сгорели. Так вот, этого несчастного пленника не хотелось вести туда, только они все слишком боялись сами оказаться в башне и пойти на корм птицам, а еще они знали, что царица кого-то искала… Одного человека… Давно сгинувшего. Своего сына. Почему-то верила, что он вернется к ней, и вот кажется как раз к его появлению готовила эту самую звезду, чтобы увенчать свою башню в знак торжества… Да, он видел его когда-то много-много лет назад, прекрасный юноша с длинными черными волосами и огненным взглядом, конечно, уж такого как забыть? Он погиб, он разбился о камни. Он хотел от нее бежать, от своей матери. Это много лет назад было, тому десятка четыре как, и мать его в бешенстве была и безумии, и разорила весь город и всю землю вокруг… А все ли время она была здесь с тех пор? Нет, кажется, нет, какое-то время ее не было, несколько лет. Было поспокойнее тогда. А теперь она вернулась, не так давно. Еще более буйная, чем прежде. Так вот, да, того пленника отвели к царице, и в тот же день появилась звезда. Словно она нашла-таки сына, хоть это и было очень непонятно. А потом случилась гроза. И все ждали чего-то, какого-то нового бедствия. Но больше ничего не происходило. Ну так, самую малость… А каков был тот пленник? Да вот примерно таков же, как и ты, с такими же светлыми волосами… И тут чужеземец поднял голову и посмотрел на своего разговорчивого спутника. И старик посмотрел на него. И в этот же момент его лицо исказилось невыразимым ужасом. Он остолбенел, побледнел, задрожал, а после, вскрикнув громко, со всех ног кинулся прочь.

3

Это было странно. Старик видел его прежде. Он умывал его, он одевал его, и он не ужасался при его виде. И только что он вспоминал о том событии спокойно и с сочувствием в голосе. А потом вдруг такой ужас… Этот ужас не мог быть ужасом узнавания. Что случилось с его лицом, что изменилось, что теперь оно производило на местных жителей столь пугающее впечатление?

Однако, как бы то ни было, он продолжил идти вперед. Он проходил между пустых домов с плотно заколоченными окнами, по улицам, заваленным сором и трухою, между рассыпающихся стен и выщербленных камней, и дошел в конце концов до берега, где о высокий, выложенный большими камнями вал бились волны.

Напротив него, прямо перед ним за чуть волнующимся пространством воды виднелось то, что осталось от башни. Черные разрушенные руины. Башня опала вниз грудой опаленных, обугленных камней, а над ними торчало странное изваяние, фигура вроде сильно искривленной огромной звезды, истонченной, испепеленной, превращенной в уголь, расслаивающейся постепенно на ветру, рассыпающейся в труху…

Он долго смотрел на эту мрачную и скорбную картину, раскрывающуюся перед ним за рябью волн. Мост, некогда крепкий, тоже не выдержал бури и обрушился в море. Башня стояла на острове, к ней не было прохода и из нее не было выхода… Волны катились к ней, ветер дул в ее сторону. И это казалось благом, потому что ужас брал при мысли, что хоть один кристалл этой черный пыли прилетит и осядет на несчастном городе, и так слишком убогом, чтобы принимать на себя еще и эту страшную смерть. Вода вздымалась острыми верхушками волн перед чернеющею обугленною вершиной и ограждала город от соприкосновения с его зияющим проклятьем.

На том берегу, где он стоял теперь, не было домов, только руины. Видимо, жители не селились здесь, забираясь дальше в глубь земли. Здесь не было ничего, кроме смерти. Путник повернулся и пошел прочь. Вновь вернувшись к домам, он вышел на просторную площадь, по которой кружилась несомая и подгоняемая ветром пыль. Никого не было, хотя ему показалось, что что-то шевельнулось, мелькнуло где-то, то ли за кривым забором, то ли в темном проеме окна. Он вышел на самый центр площади, остановился и снял с плеч корзину. Он расстелил по камням перед собою специально захваченный для этого большой кусок ткани, вывалил на него из корзины плоды и фрукты, которые странным ярким пятном выбивались из общей тусклой серости пейзажа, словно какая-то вставка из другого мира. Его даже самого удивил сейчас их живой и яркий вид. Он усмехнулся этой мысли: а если прожить среди этой тусклой пыли десятки лет, не станет ли вид чего угодно хоть сколько-нибудь живого приводить в ужас своею яркостью? Как обычно люди могут затрепетать перед картиной смерти, здесь, скорее, они могли затрепетать перед картиной жизни. Может быть, его лицо было просто слишком живым для них? Хотя все же это не объясняло глубины испуга и бегства… Потому он надвинул свою соломенную шляпу пониже на лоб, чтобы скрыть лицо, и завесил его, кроме того, погуще своими ставшими уже довольно длинными волосами. А после взял одну из глиняных пташек, завернутых в обрывок ткани, поднес к губам — и тогда легкий свист и трели пения разнеслись по ветру над городом. Он стоял и играл, закрыв глаза, стараясь не замечать происходящего, да и точно не замечая, потому что преображения ветра в узких горлышках глиняных птичек неожиданно полностью увлекли его, заставив почти забыть, где он находился.

4

Он долго стоял так и издавал сквозь свою глиняную свирель странные переливчатые звуки. Никто не мешал ему. Потом, однако, он все же приоткрыл глаза и оглянулся осторожно, и тогда увидел, что со всех сторон от него расположились люди, они останавливались поодаль, они не решались приблизиться, но все, кто подходил, внимательно слушали его. Слушали, видимо, недоумевая, даже, может быть, ненавидя, но не в силах оторваться.

В них было что-то дикое и странное, в этих людях. Их одежда была убога, а их лица были уродливы, все уродливы до удивления. Он заметил нескольких детей или, точнее, подростков, мальчишек, которые подошли ближе всех. Один был хромым, а другой — горбатым, и их лица были такими, как будто они не были детьми, но их уже сморщила старость, так и не дав их чертам повзрослеть. Они производили жуткое впечатление. Но сейчас они подходили и слушали его, и смотрели на него с любопытством. Да, эти дети смотрели на него с любопытством, тогда как в остальных взглядах он чувствовал только страх и подозрение.

Наконец, он замолк. Он замолк и жестом показал детворе наваленные на ковер фрукты, позволяя им их брать. Они подошли, и один из них схватил алый персик, но в тот же момент собравшаяся толпа зашумела, несколько возмущенных или, скорее, испуганных голосов раздались, приказывая оставить, не подходить. Подойти они запрещали, а отойти не решались. Худая женщина со страшно вытянутым лицом и ввалившимися щеками выбежала вперед, схватила с видом полного самопожертвования одного ребенка за руку и потянула за собою прочь, обратно к толпе, но, отойдя, остановилась, прижимая его к себе и по-прежнему вперив взгляд в незнакомца. Один только мальчик, несмотря на крики, один, самый младший, самый кривой, самый ненужный, подошел к нему ближе всех, ткнул пальцем, указывая на глиняную пташку и крикнул: «Дай!» Незнакомец улыбнулся и протянул ему фигурку. Тот выбросил вперед требовательную руку. Но одна старуха зашипела из толпы:

— Чего это он хочет? Что это он берет?

А другая сказала:

— Да пусть берет. Раз хочет!

И третий голос вдруг раздался:

— Пусть берет ребенок!

Но первая возразила, грубо смеясь:

— Да какой он ребенок, он уже три десятка лет такой же, как есть! Как и все мы здесь, как и все здесь, не умрет и счастливее не будет.

— Отчего же не будет? — спросил странник громко и отчетливо, отдав мальчику птичку и наблюдая, как, надувая щеки, он пытается издать звук, но раздается лишь тяжкий хрип. — Не дуй в нее, просто дыши — и сама заиграет.

Мальчик поднял на него глаза, и в них был словно вопрос, словно какая-то тень детской доверчивости промелькнула в почти бессмысленном взгляде. Но эти слова, произнесенные им так ясно и так мягко, произвели резкую перемену в толпе, до сих пор как будто не воспринимавшей стоявшего перед ней человека как какую-либо реальность, но, скорее, как призрак. Теперь же они зашумели и закричали наперебой:

— А ты кто такой? Что ты делаешь здесь? Зачем ты пришел?

И далее с угрозой:

— Ты не должен был приходить сюда, ты не должен здесь играть музыку! Здесь не место для музыки!

И с сочувствием:

— Ты разве не знаешь, что это за место? Это проклятое место! Уходи отсюда!

И с подозрением:

— Ты не должен играть здесь и раскладывать свои плоды! Что ты хочешь от нас? Хочешь нас обмануть? У нас нет денег, у нас ничего нет, собирай все и уходи, и не трогай наших детей!

Но между тем он видел, что о детях забыли, и те потихоньку подходят, и таскают из кучи фрукты, он порадовался этому. А жители подступали к нему, словно завороженные, но тут же и отступали, и произносили эти свои слова, которыми хотели его изгнать или предостеречь. Они говорили, что сейчас придет стража и разберется с ним, что сейчас его все равно прогонят и лучше бы было ему уносить ноги скорее самому.

И в это самое время действительно огромный и отвратительный стражник с большою дубиной появился у площади и издал громкий и грубый крик, и толпа, окружившая странника, завизжала и принялась разбегаться, хотя и недалеко, словно сил у них не было убежать далеко. Стражник грозно подошел к незнакомцу, и он спросил:

— Кто ты такой? Отчего стоишь здесь?

— Я торговец и музыкант, я принес фрукты и глиняные свистульки — вот мой товар. Разве торговец не может прийти в ваш город?

— А-а… ты торговец, — задумчиво протянул стражник, сощуривая глаза и словно готовясь к решительной схватке. — Только что-то я тебя еще не видел. Ты пошлину платил за торговлю? Или ты торгуешь, не заплатив пошлину? — и лицо его исказилось гневом и злобой.

А тот стоял напротив него почти беспечно.

— Убирайся прочь или тебе несдобровать! — прохрипел стражник и с дубиной наперевес двинулся к незнакомцу.

Толпа замерла, и кто-то ахнул, и в этом вздохе почувствовалась нотка сожаления. Вдруг показалось что все-таки им было приятно, что он пришел к ним со своими плодами, что он развлек их музыкой, которой они не слышали много лет, что он принес им что-то, чего они уже даже не надеялись никогда увидеть, что-то новое, что-то светлое, и все же они панически боялись, они не решались противостоять судьбе, и теперь стража выгонит его, вытолкает его, изобьет его, растопчет эту тень надежды. Им было жалко забредшего к ним незнакомца — зачем он зашел в этот город, но помочь ему они бы не решились ни за что, да им даже бы в голову не пришло… Но незнакомец стоял, и лица его не было видно, а светлые волосы, выглядывающие из-под полей шляпы, колыхались на ветру. Он стоял неподвижно, а потом он просто поднял голову, задрал наверх поля своей шляпы и откинул волосы. По сути, он не знал, что произойдет. Оружия у него не было, но, пожалуй, этот стражник не производил впечатления хорошего бойца. Он легко увернется, выбьет у него дубину из рук и одолеет его, если понадобится вступить в схватку. Он уже примерился к возможному нападению, однако пока он просто поднял лицо и откинул волосы. И хотя он уже мог предположить, что произойдет, но все же по-прежнему произошедшее превосходило его ожидания. Ибо стражник, этот грубый верзила со злобным лицом, вдруг онемел, застыл, побелел, а потом, лишь слабо крикнув: «Эй, на помощь!» — откинул свою дубину и бросился прочь, даже несмотря на то, что помощь уже успела прибыть, и еще несколько человек с дубинами подходили к площади, окружая ее. Жители кричали и разбегались, и непонятно было, чего они больше боятся: надвигающейся стражи или смотрящего на них лица незнакомца. И стражники шли на него, но, кажется, они не могли идти, их было несколько, и они были сильны, но они почему-то не могли приблизиться. Они не убегали, не бледнели, они грозили ему издали своим оружием и изрыгали проклятия на него, и приказывали уходить как можно скорее, немедленно уходить, убираться прочь. Кто-то что-то ронял, дети бегали, люди бегали, и царила полная суматоха, только он увидел, к своему удовлетворению, что, пока суматоха царила, детвора расхватала почти все плоды. Стражники все же решились подойти, они окружили площадь, их было несколько, они надвигались на него со всех сторон, а глаза их были расширены и полны ужаса, так, словно они решились вступить в бой с потусторонним монстром. Тогда он повернулся и, легко проскочив между них, перепрыгнув через направленное на него оружие, быстро вбежал в одну из прилегающих к площади улиц, как раз в это время издали услышав легкий свист и краем глаза увидев, как кривой мальчик, забытый всеми и все еще сосредоточенно старавшийся извлечь звук из глиняной фигурки, стоя у края площади, издал этот чистый и протяжный свист, и лицо его просияло, и он вновь поднес фигурку к губам. «Вот и еще один нашелся», — подумал странник, вспомнив друга-горшечника, уверявшего, что никто не может играть на этих птичках, но в это время уже ускользнул вдоль улицы и бежал по ней, почему-то задыхаясь от смеха, а бежал не потому, что он хотел убежать, но потому просто, что ему хотелось бежать и не хотелось стоять на месте. Потом он свернул, пробрался через убогие дворы, сквозь поломанные заборы, выбежал на другую улочку и остановился, все еще смеясь, и потом пошел, почти пошатываясь от смеху, дальше, пока вдруг не почувствовал мягкого прикосновения к своему плечу и того, как медленная нежная рука заманила его в проход между домами и далее вниз по лестнице. И, спустившись вслед за этим одновременно повелительным и заботливым жестом, которому он не хотел противостоять, он оказался в маленьком помещении, перед которым в широком проеме раскрывался плоский песчаный берег, а на него набегали волны.

5

Он обернулся и посмотрел на ту, что привела его сюда. Перед ним стояла женщина, немного грузная, кажется, немолодая, с округлым лицом, которое бы можно было назвать приятным, если бы не большая бородавка, уродливо выступающая у носа, но все же, даже несмотря на это, ее черты были настолько спокойны, что излучали какую-то благостность. Седые волосы были гладко зачесаны назад и собраны в большую шарообразную прическу. Плечи ее закрывал треугольный платок. И она смотрела на него, смотрела на него, не отрывая глаз, а в глазах ее был вовсе не ужас, но мягкая и лучистая радость. Да, она сейчас отпустила его руку и отступила на шаг, и смотрела на него с восхищением.

— Сядь, — сказала она, указав на скамью у стены. — Сядь, дай же на тебя насмотреться!

Он послушался ее совета и сел, внимательно ее разглядывая.

— Благодарю тебя. И это приятно слышать после того, как все разбегались от меня, как от чудовища.

— Нет, что ты, это просто от восхищения.

— Это было больше похоже на ужас.

— Возможно, и ужас: они не ждали тебя увидеть!

Он развел руками в удивлении, по-прежнему не сводя с нее взгляда.

— Не ждали меня увидеть? Отчего же они могли ждать меня увидеть?

— Ты явился перед ними, как призрак, и они не знают, что ты им принесешь.

— А ты знаешь?

— Нет, и я не знаю. Но я верю: что бы ты ни сделал, это будет добро.

— Прекрасно: я прихожу в какой-то неизвестный мне город торговать фруктами и свистульками, а здесь, оказывается, кто-то меня ждет и верит. Это кажется странным.

— Но ты ведь не случайно пришел…

— Неслучайно? Зачем же я пришел?

— Чтобы спасти нас.

— Я думал, что я пришел торговать.

Она покачала головой:

— Ты ведь пришел из храма богини…

— Откуда ты знаешь?

— Не было другой дороги.

— Ну хорошо, да, я пришел из храма богини, я был вам нагадан, обещан, послан специально, и я знал, зачем я иду, да, я пришел, чтобы вас спасти — только не знаю еще от чего. Но все же, откуда этот ужас при каждом взгляде, как можно было узнать, что это именно я?

— Тебя трудно не узнать.

— Почему?

— Ты мало изменился. Разве что стал, наверное, еще красивей. И да, вот волосы у тебя теперь совсем белые и серые глаза… Но все же тебя невозможно не узнать.

— Послушай, я никогда не видел никого из вас, я никогда здесь не был. И у меня всегда были серые глаза. Как вы можете меня узнать или не узнать?

Она подошла к нему и пододвинула скамью и села перед ним, глядя на него задумчиво, и молчала некоторое время. Потом спросила вдруг:

— Сколько тебе лет?

— Не знаю, разве здесь это важно?

— А ты раньше жил на Земле?.. В том мире, да?

— Конечно, где же мне было еще жить?

— Ну я… я не жила, я здесь родилась.

— Надо же! Такое бывает? Хотя… Я видел одно племя, там дети рождались часто, и все же до сих пор это кажется странным.

— Я здесь родилась, я дочка одной из жриц богини, простой девушки, она прижилась в храме. Но у нее был любовник в городе, пастух, а меня она прятала там, на холме. Богиня была к ней милостива и сердобольна. Пока это все не случилось, пока старая ведьма не решилась вступить с ней в борьбу. Мать думала, что мне в городе будет безопасней, и унесла сюда, но их здесь убили: и ее, и отца, я видела их окровавленные тела. Но, может, они были еще живы, их отправили в башню… Я не знаю, как мне удалось спастись. Просто не заметили. Я была совсем маленькой. Это было примерно четыре десятилетия тому назад. Может, чуть больше, я тоже лет не считала. Столько я здесь и живу. А царевича я видела один раз живым, издали, и плохо помню. У него были длинные черные волосы и огненный карий взгляд. А потом уже только его мертвое тело, разбившееся о камни. Тогда его все видели. И тогда я его и запомнила. Я в жизни не видела лица красивее… До сегодняшнего дня.

— Это все очень интересно и печально, но все-таки при чем здесь я?

— Так сколько же ты прожил в том мире?

— Чуть больше тридцати лет.

— А здесь?

— Не знаю, я не помню, я плохо помню вообще, к несчастью, что со мной за последние годы было. Мне было несладко.

— Понимаю…

— Лет пять или десять… Я не знаю, сколько это все продол-

жалось.

Женщина вздохнула и вернулась к рассказу.

— Старая ведьма всегда верила, что ее сын вернется. Даже тогда, когда что-то случилось, чего она не ожидала. Она почему-то думала, что он родится от нее вновь. Она призывала какого-то бога или какого-то монстра, но он не явился к ней. Она бешенствовала, безумствовала, кромсала и резала, она хотела сжечь холм, где стоял храм, но ветер унес огонь, и он опалил только все земли вокруг. Это был страшный пожар… Все сгорело. Она же жаждала любовников, но они не утоляли ее жажды. Она убивала их, а сама становилась все ужаснее, казалось, она распадается на части. Наверное, она была очень старой, очень древней… И тогда она приказала собирать всех красивых девушек, всех, кто был в городе, кого могли найти, кого могли купить где-то далеко, и всех приводили к ней. И еще много золота. Здесь были рудники — с золотом, с серебром, богатые рудники, она истощила их полностью. Все это золото, все эти девушки — все сгинуло. Говорят, она сварила из этого страшное зелье, искупалась в нем или выпила его — не знаю. Но в один день она вышла из замка молодая и гордая, она проехала по городу на колеснице, она улыбалась победно, она даже никого не тронула больше, никого не убила, и она покинула город. Ее не было несколько лет. Несколько лет, когда все дрожали и не знали, что делать. Почему-то мы были уверены, что она вернется. И она вернулась. Еще ужаснее, чем была когда-то прежде. Но она вернулась с убежденностью, с твердой верой, что вскоре встретит своего сына. Своего единственного возлюбленного, которого сама же и погубила. Она велела собрать в городе весь металл и отлить из него большую звезду. Она сказала, что водрузит ее на вершине башни в тот день, когда ее сын вернется. И она водрузила эту звезду на башне. А наутро разразилась гроза и башня сгорела дотла. И звезда сгорела. И больше ее никто не видел. Мы решили, что она умерла. Что ее убило молнией.

6

— Отвратительная история… Однако, когда это было?

— Что именно?

— Гроза и молния.

— Несколько месяцев прошло.

— И что же вы делали все эти несколько месяцев?

— Ничего… Не могли опомниться. И страшились.

— Чего?

— Никто не знал, почему появилась звезда. Но все ожидали, что что-то может произойти. Однако не знали, что. Она встретила своего сына и умерла. Или ей почудилось, что она встретила своего сына, и умерла? Или они умерли оба? Мы не знали, что произошло. Мы страшились за него. И никто его не видел.

— Никто не видел? Ясно. А когда она уезжала из города на колеснице? Когда это было?

— Несколько лет назад. Много лет назад.

— Куда она уезжала?

— Она не сказала.

— И вернулась еще ужасней, чем прежде?

— О, она, как темная туча, пролетела по городу, заслоняя все, и все словно бы покрывалось пеплом, все, чего она касалась.

— Ее не было долго?

— Тоже несколько лет.

— Что вы делали, пока ее не было?

— Ничего. Здесь орудовали разбойники, не давали нам покоя. На этом месте лежало проклятье, ничто не могло бы его спасти.

— Но ты думаешь, я его спасу?

— О да.

— И ты думаешь, что я — тот самый царевич, который разбился о камни? Сын вашей ведьмы?

— Я не знаю. Но все жители узнали тебя, ты же видел, как они немели от узнавания.

— Они все видели его?

— Да, с тех пор здесь никто не родился. Только умирали, убегали, исчезали, но никто не появлялся новый. Земля не приносит нам новых людей, в том мире никто не живет в этом месте. Все, кто здесь есть, — все живут здесь с тех самых пор.

— Даже дети?

— Даже дети, увы.

— Кто-то сказал на площади, что они таковы уже двадцать лет.

— И двадцать, и сорок… Никто не меняется, разве что становятся уродливей.

— Да уж, уродства в вашем городе не занимать. У тебя первое человеческое лицо из всех, что я здесь увидел. Но ты выглядишь на свой возраст, почему ты смогла повзрослеть?

— Не знаю. Может быть, потому, что я дочь жрицы.

— Хорошо. Я понял тебя. Но есть одна странность, вот думаю, что ты на это скажешь…

— Какая?

— В один странный день, я не знаю, как это случилось, но меня, кажется, убили. Это было с полгода назад. Несколько месяцев точно. Я очнулся с новым телом. Признаться, я не знал, как оно выглядит. Я не успел узнать, потому что меня связали и отвезли в какой-то город. Стражники осмотрели меня внимательно и заплатили разбойникам. Там был старик, он меня умыл и одел, и даже пытался накормить. Потом меня отвели куда-то. Мне замотали голову, так что я не знаю, куда меня отвели. Там было много беснующихся людей, и мне навстречу вышло какое-то женоподобное чудовище. Кажется, я не очень приветственно к нему отнесся, меня отвели высоко наверх и бросили в колодец. Стены были замазаны чем-то, выровнены поверх камней, но я нашел железный обломок, проделал щели, вскарабкался до окна и прыгнул вниз. Волны вынесли меня на берег, и через лес я дошел до холма, где обнаружил храм богини. Я понятия не имел, что он там был. Я прочитал, однако, одну рукопись, из которой узнал про вашу ведьму и башню, и царевича, и про то, как он рыгнул вниз из башни, и про проклятие. И даже смог выяснить, что похоже именно мне назначено это проклятие разрушить. Да, все так. Но есть одна странность. В тот день, когда меня привели в город, о, я был наг и печален. Но ни стража, ни старик не ужасались, глядя на мое лицо. Ни следа узнавания. Когда я пришел сегодня, я первым делом зашел к этому старику. Он бойко рассказывал мне про грозу и про ведьму, и даже про того пленника. А потом я поднял голову, и он убежал в ужасе. Да, он узнал меня теперь. Но почему он не узнал меня тогда? Ты можешь мне это объяснить?

Она покачала головой. Нет, она не могла.

— Так вот. Я готов признать, что у меня есть какое-то предназначение для вашего города, что я избран… О боги, мне не привыкать быть избранным! Но, милая женщина, я не ваш погибший царевич, я не сын вашей ведьмы, я не имею к ней никакого отношения и ни за что не хотел бы его иметь. Я совершенно другой человек, хотя и готовый кое-что для вас сделать. Ради богини, которая помогла мне, которая спасла меня и подарила мне радость, а не ради вас. Это дурное наваждение, вы просто долго ждали. Вы хотели увидеть этого своего красавца, вы хотели, чтобы он не умер. Но он умер. И я — не он. Я бы хотел, чтобы все знали, что я — не он. Я не был любовником своей матери и не соблазнял жриц богини. Эта история не про меня. Гроза разразилась ради меня — я даже это готов признать. А молния убила ведьму потому, что богиня сняла проклятие. Она уничтожила ее, потому что ведьма была безумна и заразила всех своим безумием. Вы долго ждали и теперь принимаете меня за того, кем я не являюсь. Но хорошо, однако, эта сегодняшняя паника может быть нам на руку. По крайней мере, стража не схватила меня.

— Да, они боялись.

— Ну вот и хорошо. Безумие иногда тоже бывает полезным. И все же тебе нужно оставить мысль о том, что это мог бы быть я.

— Хорошо, мой милый. Я готова оставить эту мысль. Ты другой человек.

— Да, это так.

— Только покажу все же тебе одну вещь…

7

Она отошла в самый угол комнатки, заставленной хламом, завешанной тряпицами, забралась куда-то под них и что-то стала искать на полу. Она даже приподняла одну доску и после извлекла из-под нее что-то, завернутое в обрывок ткани. Развернула ткань и протянула ему маленькую золотую монету.

Он взял ее в руки и покрутил.

— Что это?

— Это старая монета. Я сохранила ее еще с тех пор. Это тогда еще отчеканили… После уже их не было, золотая же. А я спрятала, никто не нашел.

— Кто на ней изображен?

— Это царевич.

— Ах вот он, ваш царевич…

Он вгляделся. На монете, сильно потертой, было видно лицо, удлиненное, обрамленное волнистыми волосами, мягко закинутыми назад, с заостренным носом, молодое, тонкое, слегка женоподобное, скорее, азиатское.

— Ну вот, — улыбнулся он умиротворенно. — Взгляни. Ничего общего со мной. Хотя красивый, да, очень красивый, не могу не признать. Мне до него далеко.

Она тоже улыбнулась, хотя и немного грустно, взглянула на монету еще раз и кивнула в ответ. На время установилось молчание. Только вдали волны бились о берег, пара старых, совершенно прогнивших лодок лежала на песке днищами вверх, несколько человек бродило по колено в воде по отмени, они что-то делали, раздавались их невнятные крики. Жизнь каким-то образом шла своим чередом, и теперь ей надо было лишь придать немного красок и смысла, заставить идти бодрее…

Он покрутил в пальцах маленький золотой диск, перевернул его. Там виднелись какие-то буквы, но совсем стертые и неразборчивые. К тому же, в комнате, за досками и занавесями, было довольно темно.

— Что здесь написано? — спросил он.

— Написано? Как на монетах пишут всегда… Название города и имя.

— Имя этого царевича? И как же его звали? — он встал и почему-то подошел ближе к окну, скорее, чтобы посмотреть на рыбаков вдали и подумать, как им помочь, чем чтобы прочитать надписи на монете.

Но в этот момент она сказала нечто, она сказала нечто, что едва не заставило его упасть на землю, нечто, что прозвучало, как гром. А она сказала это просто и с легким вздохом:

— Его звали Сариэ.

Но он не упал, он даже не выронил монету из пальцев, он прислонился к косяку двери и некоторое время пытался просто глубоко дышать. Потом, наконец, уже почти спокойно переспросил:

— Как ты сказала? Повтори, пожалуйста, еще раз, я не услышал.

— Его звали Сариэ.

Так… Он произнес это вчера, он назвался этим именем горшечнику, и горшечник ушел. Она не могла знать. Откуда она могла знать? Но… в руках его была монета. Старая монета, он теперь поднял ее, поднес к свету, падающему в проем, и внимательно вгляделся. Да, теперь он мог разобрать буквы, греческие буквы, они ведь использовали греческие буквы. Названия города было почти не видно, но рядом, он прочел это, да, это совершенно не греческое имя, оно было здесь, на монете он прочел это имя — Сариэ.

Он вновь сел на скамью и поднес руку ко лбу. Здесь был какой-то обман, явно был какой-то обман, но он уже не мог скрыть своего замешательства. Она же смотрела на него с совершенно искренним и простодушным непониманием.

— Что удивляет тебя?

— Я полагал, что этого имени не существует.

— Почему?

— Одно горное племя так называло меня — просто потому, что они не могли выговорить мое настоящее имя. Оно было для них слишком длинным.

— Что за племя?

— Горный народец, тот самый, где тоже рождались дети.

— Гульдреми?

Он взглянул на нее пораженно.

— Да. Ты знаешь о них?

Она кивнула.

— Они жили здесь. Они жили здесь очень давно. Они проходили и остановились. Здесь было благословенное место, говорят, большой красивый город, здесь земля плодоносила, здесь рождались дети, много народу было… Они жили здесь еще и тогда, когда тот царевич нами правил. А потом они ушли. Они снялись с места и ушли. И их никто не смог остановить. Они исчезли, ушли в горы… Их никто не нашел и не вернул. Ты встретил их?

— Да.

— Простые хорошие люди.

— Да…

— Мой отец был одним из них.

— Да?

— Может, поэтому я родилась и повзрослела…

— Наверное, да…

— Когда его убили, они ушли.

— Я понимаю, да…

— И они назвали тебя Сариэ?

— Да.

— Наверное, в память о царевиче. Или ты напомнил им его.

— Возможно, напомнил. Долго они хранят память…

— Какое же у тебя на самом деле имя?

Он поднял глаза. И вдруг одновременно две слезы быстро скатились по его щекам. Но он резко встал, откинул волосы со лба и произнес:

— Да теперь уже не важно. Оно… слишком длинное.

Повернувшись, он отдал ей монету.

— Возьми, — сказал он. — Я насмотрелся. Идем же, посмотрим, что делают эти люди в воде.

8

Он быстро вышел через проем в стене на берег и направился по песку к воде, а она поспешила за ним. Широкая и пологая прибрежная полоса отделяла убогие лачуги от мелкого, еле шевелящего волнами моря. Фигуры двигались по отмели и пытались хватать что-то в воде руками.

— Кто эти люди? — спросил он.

— Да просто люди. Рыбаки.

— Что они делают?

— Наверное, ловят рыбу.

— Руками?

— Руками. Им кое-что удается поймать в последнее время. Раньше рыбы совсем не было, а теперь заплывает.

— Ни лодок, ничего… Все у вас тут сгнило. Интересно, что вы вообще делаете и что едите?

— Ну мало что есть, да. Иногда рыба попадается. Еще за городом овцы есть, там пастухи живут. Еще горшки из глины лепят, глины здесь много, и возят в другой город на рынок, продают и покупают муку. Здесь-то ничего не росло, да и дождей не было. Первый дождь прошел как-то, уже в этом году. Как раз после него ведьма велела собирать металл.

— Ничего себе… Ну ясно, не слишком хорошо живете.

— Да, ездить в другой город опасно, в лесу разбойники. С ними можно договориться было, но много больно отбирают. А если не договориться, отправляли в рабство или хуже — на страшный рудник.

— Что за рудник?

— Там, говорят, сущие ужасы творились. Страшные истории ходили про это место, так что все его боялись до жути…

— Ну хорошо, так и значит — больше ничего? Ничего не растили, ничего не ловили, лепили горшки и стригли овец?

— Да, вот так…

— Удивительно, что хоть это…

И вот как раз один из рыбаков почти упал на воду животом и наконец преуспел в своем промысле, он вытащил рыбу и даже не малую, усердно пытающуюся выскользнуть из его рук, и тут все они, крича, побежали к берегу, чтобы не упустить добычу, и только теперь заметили двух человек, наблюдающих за ними.

— Они испугаются меня? — спросил наблюдатель свою спутницу.

— Нет, я не думаю, что сильно, эти люди — совсем не те, что в городе живут, они нищие, им терять нечего… Поэтому они веселее.

— Хорошо, а то еще упустят свою рыбину…

Рыбаки уже добежали до берега и остановились, глядя с легким недоумением, как будто немного робея, но рыбу ловец крепко прижимал к себе.

— Эй, ты ее здорово поймал! — крикнул ему человек, наблюдающий за ними с берега.

— Ага, — отозвался рыбак, широко улыбаясь и переминаясь с ноги на ногу.

Остальные тоже как-то нелепо толклись перед ними, растерявшись при виде незнакомца, и явно глядя на него с почтением, словно на заезжего господина.

— А сетями-то не пробовали ловить? А то руками много не поймаешь…

— Так сетей нет, прохудились давно, и лодок нет.

— Нет лодок? А починить или новые сделать? Дерево-то есть, я смотрю.

— Да есть, только как…

— Так ж, как старые были сделаны.

— Ну да… Но как… Да и рыбы не было, недавно стала заплывать.

— Ну, если руками поймать можно, значит, много рыбы!

— Может быть. Но раньше-то совсем не было.

— Так то раньше. А покажите-ка свои лодки и сети, что от них осталось?

— Ну пойдем, покажем.

9

Они очень послушно повели их к своим полуразваленным сараям, сооруженным частью из веток и досок, частью замазанных глиной, а старые рваные сети служили дверями и внутренними перегородками, и даже одеялами. Он пошевелил несколько, они, правда, разваливались в труху, но потом нашел одну изодранную, но крепкую.

— Ну вот, сеть, вполне себе сеть. Другую бы надо сплести, но пока пойдет, — сказал он деловито, как будто не впервые в жизни озаботился сетями. Поднял два порванных куска и связал в узел, так что дыра заметно уменьшилась, — и так несколько раз. — Вот, теперь смотрите, точно можно что-то поймать.

— Пожалуй, можно, — проговорили они. — Только если крупная будет.

— Можно, можно, — отозвался он, глядя на дырявое полотнище, совершенно не производившее впечатление, что какая-то рыба способна в нем задержаться. — Завяжите еще немного узлов, — сказал он и пошел осматривать старые лодки.

Одна, которую использовали как загородку в стене, показалась ему довольно целой, он велел вытащить ее (а они покорно слушались), осмотрел и отправил своих новых друзей спускать ее на воду. Лодка держалась, даже вода не заливалась. Из всех лачуг и хижин повыбрались жители с удивлением смотреть на то, что происходит. Должно быть, ничего такого здесь уже слишком долго не происходило: чужеземец ходил по берегу, говорил звонко, указывал на что-то бодро, лодку спускали на воду, сеть за собой тянули, словно бы собирались жить обычной жизнью, словно бы собирались удить рыбу в море, словно бы это было возможно, словно бы в море была рыба. Словно это обычное море и это место не проклято навеки.

Да, они спустили на воду лодку, и даже двое рыбаков влезли в нее, и она вполне держалась на воде, они нашли даже старые весла, отвели лодку далеко, до конца мелководья. Он остался на берегу вместе с остальными, но сказал им отплыть туда, где поглубже, и закидывать сеть.

— Они же утонут, — проговорила женщина. — Надо сперва починить все.

— Потом почините. Завтра. Сегодня не утонут.

Они там закинули сети и некоторое время ждали, а потом снова кричали, и махали руками, и тянули что-то за собой. А их странный советчик смотрел напряженно. Размышляя, когда они все-таки поплывут обратно, что они выловили и не утонут ли они и впрямь, потому что бортики лодки уже едва показывались из воды под грузом двух людей и их неожиданного улова. Но они не утонули, они как раз добрались до мелкого места и уже смогли спрыгнуть из лодки, когда она резко стала погружаться под воду, а они тянули за собою сеть, и она была полна рыбы. Их наблюдатель улыбался, прикрыв глаза и внутренне содрогаясь, потому что он не знал, что произойдет. Но они выбрались на берег, и уже целая толпа бежала к ним, и все кричали, и взмахивали руками, и поражались, и никто не помнил об утонувшей лодке. А женщина взяла его за руку и сжала его ладонь, она смотрела во все глаза и она видела их восторг, и она видела также, что он сам не знал, что советует, и он не знал, будет ли действенным его совет, потому что он советовал нечто явно нелепое, но теперь они имели огромный улов и были счастливы.

А он сказал им:

— Ну, вы костер-то умеете разводить?

— Вроде да! — ответили они.

И они развели костер. И в это время уже смеркалось, и искры весело поднимались вверх, и плясали на темно-синем фоне ясного неба. Они жарили рыбу на костре, и приятный аппетитный запах разносился по берегу. И еще люди прибежали из города, они увидели, что что-то здесь происходит, они узнали или их позвали, и они больше не боялись, хотя глядели с опаской, но теперь, кажется, не боялись. Они, может быть, поняли уже, что нечто случилось, и теперь им будет житься гораздо лучше.

А потом показались еще какие-то фигуры, большие и темные фигуры, и раздались суровые голоса, требующие ответа, требующие разойтись, требующие прекратить нежданную оргию, потому что это была стража, снова стража. И суетящийся у костра народ замер, затих, хотел было расступиться, но не расступился и не убежал. Чужеземец же вышел вперед, и люди плотно встали за ним, не собираясь сдаваться. А он протянул стражникам свежеизжаренную рыбину, улыбнулся и сказал:

— Может, лучше поедите?

И они… Они не знали, кажется, что им возразить. Они подошли и взяли то, что он им предлагал. И кажется, они были довольны, ведь рыба была вкусной, и ее было много, и больше не препятствовали веселью. Потому что они не знали, отчего они ему препятствовали раньше и чего боялись.

Но один из стражников осмелел тогда и спросил уже спокойнее, уже без угрозы:

— Кто ты такой и откуда ты здесь, как тебя зовут?

И в это время старик-горбун мелькнул в толпе, и чужеземец окликнул его. Тот вздрогнул, но остановился. Он смотрел очень напряженно, но больше он не убегал и не ужасался. Чужеземец улыбнулся ему. Он ответил:

— Меня зовут Сариэ. Я пришел из храма богини сообщить вам, что проклятие снято с вашего города и вы можете жить теперь счастливо и спокойно. Эй, старик, разве ты не узнал меня в прошлый раз, ты ведь меня видел? И отчего ты сегодня так ужаснулся, встретив меня снова?

И старик вдруг заплакал и подошел к нему, осторожно протянул к нему руки и дотронулся до него, а он приветливо ответил на его жест, и тогда старик бросился к нему, и прижался к нему, и зарыдал на его груди, словно бы встретил любимого родственника, которого не видел много лет.

Они все же помнили его, они ждали его, они узнавали его, он был для них родным и своим, как бы они ни боялись прежде его узнать. Они помнили его, помнили его все сорок — или сколько их там было — лет его жизни, от самого его рождения. То есть всю ту жизнь, которую он прожил, они уже ждали его, не решаясь ни есть, ни пить, ни плавать в море, ни удить рыбу. Они ждали его — безумные, совершенно безумные люди…

10

Еще днем они были злыми, алчными, подозрительными и жестокими, они были готовы кого угодно продать и кого угодно убить, а теперь смотрели на него преданными и светящимися глазами, и было ясно, что они действительно и давно любили и ждали его и только его. Они хотели, чтобы он их спас от их участи. От какой? От их злобы?.. Море утром тоже было бедным, и небо было тусклым, а теперь море кишело рыбой, а небо сияло звездами. Все изменилось, как странно все изменилось. И если природа изменилась, почему не могли измениться люди? Они ведь были для него лишь принадлежностью ландшафта, он говорил об этом другу-горшечнику еще в предыдущий вечер. И все же казалось, как будто бы все это нарочно подстроено. Однако не важно. У него теперь даже было имя — имя, которое он выбрал сам и которое так неожиданно совпало с его странным предназначением. Пусть будет так. Если этого хочет богиня, он рад был ее порадовать.

Они не хотели расходиться, не хотели уходить от него, не хотели уходить в свои лачуги, которые теперь стали особенно пугающими и неуютными, когда они встретили этот уютный костер, разожженный на берегу. Они собрались здесь все, их было совсем немного. Все, один уродливее и кривее другого: увы, на их лицах и фигурах обретенная благодать земли не сказалась. Остальные умерли или бежали. Он спросил о людях в башне, там ведь было много людей. Они ответили, что, вероятно, они сгорели. Часть из них прибыла с царицей как ее свита, часть из них были купленными рабами. Она покупала рабов и веселилась с ними, а потом убивала. Еще там была стража, стража дворца, жестокая и суровая. Но никого из них они не видели больше и ни разу, конечно, не пробовали перебраться на тот берег, ни разу даже не помышляли о том, чтобы приблизиться к этой страшной башне. Они просто притихли и не знали, чего ожидать. Они боялись все новой и новой угрозы…

Ну что же. Перебираться на тот берег у него тоже не было желания. Да и вообще оставаться тут не было желания. К рассвету они расползлись по берегу, пообещав ему починить лодки, сделать новые сети, залатать дыры в лачугах, найти остатки зерна и вспахать хоть какую-то землю. Они пообещали, что попробуют жить как люди и что не будут больше страшиться неизвестно чего. И еще пообещали, что придут к храму, что не станут бояться, придут и вырубят окружающие холм заросли, а в награду вдоволь полакомятся плодами сказочного сада.

11

Это был прекрасный план. Он помахал им рукою, и они отправились готовиться к выполнению намеченного. Он удержал только стражников. Их было человек семь. Эта была городская стража, они стерегли ворота, а потом присматривали за порядком в городе — зачем-то, уже без особого указа. Просто из страха. Впрочем, это его не интересовало. Его интересовало другое: есть ли у них оружие, есть ли у них деньги и есть ли у них лошади? Совсем немного, совсем немного, но есть, на деле — почти ничего. Несколько монет и пара кинжалов есть, да. И лошади есть, четыре хороших лошади, они стоят в стойле у городской стены, а вечером они их водят гулять по лугу и все помышляли отвезти их на продажу, но не успели или не решились, думая, что пригодятся.

— Прекрасно! Откуда они?

Да вот тут было такое дело… Странное дело, мрачное. Это случилось через несколько дней после бури. Тогда у них не было ничего. Дворцовая стража не заплатила им за приведенного раба, и все сгорело. И все были в ужасе и трепете и ждали, что произойдет. И вот через несколько дней вернулись разбойники, которые раба привезли. Неожиданно вернулись в тревоге, почти что в панике, спрашивая, где тот человек, которого они продали им, требуя его возвратить. Но, конечно, им пришлось ответить, что человека этого более никто не видел, да и вообще все сгорело. Они были явно сильно опечалены. Это случилось под самый вечер. Они велели старику-горбуну принести им браги, которую он варил («О, здесь варят брагу, не так плохо они живут», — подумал их слушатель.), в дом пастуха за стенами перед лесом. Там девица жила, которая всегда их принимала, с отцом и двумя малыми сестрами. Только браги не было, он обещал нацедить к утру, они махнули рукою и ускакали. Он направился к дому пастуха наутро, когда солнце стояло уже высоко, таща на плечах большой мех, и возблагодарил всех богов, что не явился ранее. В ужасе и с воплями он бросился к городским воротам и, едва произнося слова, позвал стражу с собою. Когда они пришли, то увидели печальную картину: весь дом был залит кровью, свежей, еще не запекшейся, даже не побордовевшей, валялись куски разорванной одежды, сломанный меч, пара выпавших кинжалов и мешочек с несколькими монетами — и никого, совсем никого. Возможно, если они и были убиты, те, чьей кровью было забрызгано все, то они исчезли. Ни одного человека не было, и было тихо. Они обошли все, осмотрели, но никого не нашли; только на заднем дворе мирно паслись четыре лошади, распряженные на ночь, а уздечки висели рядом. Несколько тощих овец тоже были тут, их никто не тронул. Так что они собрали все, что было полезного, увели лошадей, а дом сожгли. Если некий убийца приходил сюда и расправился со всеми обитателями дома, то он приходил точно не с целью их ограбить. Но с какой — неизвестно. Они были напуганы выше всякой меры, но никому не сказали и старику велели молчать. Только стерегли ворота и бродили опасливо возле стен, высматривая, не появится и кто. Однако более никогда уже никто не появился и никаких прочих бед не случалось.

Их слушатель склонил голову. Он вспомнил вдруг странную поляну, залитую кровью, которую встретил как раз неподалеку от зарослей, окружающих священный холм. Что за вихрь пролетел тогда над этим местом?.. Какое-то смутное воспоминание шевельнулось в нем. Странно ли быть разорванным на части какими-то сильными руками? Он попытался представить. Но он не знал, и не знал даже, почему об этом подумал. Он уверил их, что едва ли что-то подобное сможет произойти теперь в этих окрестностях. Велел им приберечь пока деньги и оружие, но потребовал для себя лошадь. Он отправился с ними за лошадью, и вскоре на ней ускакал, только женщина, встретившая его вчера, проводила его задумчивым взглядом.

12

Через пару часов он уже отпустил лошадь гулять среди пышных кустов и цветов прекрасного сада на холме богини. О, так добираться было гораздо-гораздо ближе. Он взошел по дороге к храму, остановился на пороге, опустил голову и улыбнулся. Он сделал все, все что должен был, а точнее — не сделал ничего, и имел головокружительный успех. Он тяжело дышал. Потом медленно вышел, спустился террасой ниже и упал на траву. Растянулся и раскинул руки: он только теперь понял, как безумно устал за эти два дня своего путешествия. Так что закрыл глаза и почти мгновенно заснул и проспал, должно быть, весь остаток дня и всю ночь, ибо, когда он проснулся, было, кажется, раннее утро.

Ничто не тревожило сейчас его безмятежности. Птицы тихо пели, вода тихо журчала, а солнце светило так мягко и нежно, что не только тело согревалось, но даже душа невольно должна была смягчиться под этим бледно-желтым светом. Но все же, побродив немного по саду, посозерцав, как лошадь лениво жует упавшие яблоки, он спустился вниз, прошел сквозь вырубленный проем и отправился в лес вдоль холма: он хотел найти ту самую злополучную поляну, которая попалась ему на пути к холму. На деле ему пришлось долго пробираться сквозь заросли, ища знакомое место, хотя он еще сверху заприметил, где оно должно быть, — и все же пришлось искать долго. Но он нашел. Сперва он услышал журчанье воды, а потом увидел и просвет в лесу. Но ни следа костра уже не осталось за это время, и взрытая копытами земля заросла травой, а сама поляна покрылась мелкими-мелкими цветками с золотистыми стеблями и с лепестками, розоватыми и испещренными бордовыми прожилками. Они источали легкий медовый запах, и несколько ос шумно кружилось над ними. Странным было то, что нигде в лесу больше он не встретил никаких цветов, словно маленький кусочек сада с холма перенесся сюда и нежно укрыл собою следы какого-то давнего неизвестного преступления.

Посмотрев на поляну внимательно и долго, он отправился назад и вышел к дороге как раз в самое подходящее время, чтобы увидеть вдалеке приближающуюся толпу народу — это жители города, следуя своему обещанию, а помимо того и влекомые надеждой, шли к холму чтобы заняться приведением его в порядок.

13

Это заняло, может быть, месяц или два работы: они вырубили и выломали все колючие, сухие, густые отравленные заросли, сожгли все стволы и ветви в большом костре, перерыли землю и посадили вокруг холма специально принесенные откуда-то издалека, со всего леса, большие и приземистые игольчатые кустарники, которые они бережно накопали кругом и посадили здесь. Кустарники выглядели пожухлыми и хилыми, но, кажется, едва почувствовав новое место, едва впитав в себя новую воду, они оживились и подались в рост.

Также и пещерные домики, в которых можно было бы жить, выправили, и крышу храма залатали, и деревце над входом срезали аккуратно, и старые буквы посвящения вычистили от покрывших их лишайников, и все это сделали с радостью и с тщанием, и собрали плоды с деревьев, и на телегах увезли с собою в город.

Пара дней прошла, как они уехали, и он лежал в одной из этих пещерок на застеленном толстой, старой, чуть тронутой молью тканью каменном выступе с деревянными настилом, служившим постелью, закинув одну руку за голову, а другую — опустив на пол, и смотрел, как треплет легкий ветерок траву, свисающую с насыпи над входом. Он слышал тихое постукивание маленьких копытец, потом слегка шаркающие шаги, поднимающиеся вверх, шуршание листьев, но даже не шевельнулся, чтобы встать и выйти навстречу.

Наконец, он увидел фигуру женщины, той самой, что встретила его однажды в городе, появившуюся в проеме.

— Здравствуй, Сариэ, — сказала она.

— Здравствуй, Огга, — ответил он, ибо женщину звали Огга.

— Я пришла навестить тебя, но я вижу, что ты устал…

— Я устал, это правда. Слишком много дней — слишком много людей. Странно, когда-то меня окружало гораздо больше людей, которым я так же указывал, что делать, а они так же слушались моих приказов… Но я не замечал, чтобы уставал так, как теперь.

— Я принесла тебе немного еды.

Она вошла и присела на край его постели, положив на колени небольшой сверток.

— О, спасибо, ты так заботлива. А я еще даже не успел подумать о том, что у меня ее больше, кажется, нет.

— Да в этих местах ее вообще немного.

— К тому же, наступает зима, и об этом бы надо подумать, — ответил он и невольно зевнул.

— Ты прав, увы, мы за эти годы, похоже, растеряли все и разучились что-либо делать. Ни зерна почти нет, ни полей.

— Рыба есть, овцы есть…

— Да, овцы жиреют. Трава с дождями стала сочной, и они вполне довольны.

— Ну вот и хорошо, — он снова зевнул, все еще не поднимаясь.

— Пшеницу посадили, немножко, но она не примется до весны, до урожая далеко.

— Да, этого пока нет. Ничего нет: железа нет, оружия нет, кораблей нет, лошадей нет. А главное, даже людей нет.

— Да, ничего нет, но где же все это взять?

— А где вы брали хоть что-то, что-то же у вас было?

— Тут неподалеку еще пара маленьких городишек, когда-то была одна страна, но с тех пор, как наш город в упадок пришел, там своя появилась власть, они кое-как живут. Мы ездили туда на базар, я тебе говорила. У нас когда-то был царь, которого ведьма сжила со свету. Вот там его дальние родственники заправляют. Там и люди есть, и лошади. А младший их брат построил крепость как раз на самой границе наших земель и отгородился валами. Он нашей земли боялся, как огня, а его к ней самой старшие вытеснили.

— И вы ездили туда на базар?

— Да.

— И там было и зерно, и рабы, и лошади, и железо?

— Было там, да, даже много. Они воинственные, сущие грабители, у них всего много.

— Ну вот, надо поехать туда на базар… — сказал он сонно и закрыл глаза.

— Сариэ, у нас денег нет, и оружия тоже нет.

— Но все-таки надо поехать… Послушай, — он снова открыл глаза и посмотрел на ее чуть улыбающееся лицо. — Ты говорила, раньше здесь много было золота, серебра, земля была богатой. Ты говорила, есть какие-то рудники?

— Есть, говорила, только они все иссякли.

— А один вроде бы еще не до конца?

— До конца или нет — я не знаю, но я говорила, что это страшное место, все, что слышала о нем, что рабов там сводили на нет, покупали на тех базарах, привозили и истязали, а добывали ли что — я даже и не знаю.

— Кто же так делал и зачем?

— Не знаю зачем, а кто — те самые разбойники.

— Которых убили после грозы?

— Но главного среди них не было, он в город не заезжал.

— Кто он такой?

— Какой-то выходец из дальних степей, тех, что за горами, по имени Елихо… Ужасный человек, все дрожали перед ним. Он убивал иногда просто ради забавы. Даже старая ведьма, кажется, опасалась его и хотела с ним ладить.

— А кому принадлежит рудник?

— Тому самому младшему брату, что построил крепость. Он завладел всем, хотя не знаю, есть ли ему с того прок.

— Хорошо. Я понял. Надо мне поехать с ним познакомиться.

— О боги, зачем?

— Ну все-таки сосед… К тому же хочу посмотреть на эти его бездарные рудники.

— Это коварные и вероломные люди.

— Да, люди бывают разными, — он наконец поднялся. — Ну, что же ты там мне принесла?

— Рыбы сушеной немного, что же еще?

— Давай, давай, это очень кстати. Скажи-ка еще, а звезду ту для башни вы отливали где?

— В городе и печь есть, и мехи есть, отливать только нечего.

— Все у вас есть, и брагу варят, и мехи есть. Все у вас есть…

— Но если только ты сможешь извлечь из этого пользу.

— Я смогу. Езжай в город, скажи, чтоб раздули печь. У меня тут немного серебра есть, хочу превратить его в слитки. У стражников были монеты, понадобятся тоже, а если у кого еще есть — тоже пусть не таят. А я приеду завтра и посмотрим, что делать. Пусть они, кстати, лошадей готовят и готовятся в путь.

— Хорошо, — сказала она, безропотно вставая. — Все так и сделаем, Сариэ.

14

Он проводил ее до основания холма. Полюбовался на нежно зеленеющие веточки свежепосаженных кустарников. Она села на своего ослика и собралась уже спешить на нем по дороге вдаль.

— Как ты через реку переберешься? — спросил он.

— Там переправу сделали из досок.

— Хорошо… Потом выстроим мост. А не страшно ехать одной?

— Нет, теперь не страшно. И за первою переправою пастухи живут, они меня проводят.

— Да, помню там одну девицу… Они больше меня не боятся?

— Нет, больше не боятся.

— Прекрасно.

— Сариэ, — вдруг окликнула она, обернувшись, уже успев сделать вперед несколько шагов.

— Да?

— Все хотела спросить…

— О чем?

— Что ты делал до тех пор, пока не попал в этот храм? Что ты делал на Земле?

Он усмехнулся немного печально.

— Что я делал?

— Да.

— Да ничего особенного, в общем…

— Но все же…

— Правил миром.

Она вздрогнула:

— Что?

— Ну так… Правил миром, — он посмотрел на нее устало и чуть пожал плечами. — Эти земли тоже принадлежали мне, но там… там на них и правда никто не живет.

Она молчала.

— Езжай, Огга, — промолвил он. — Мне нужно немного теперь побыть одному. Завтра я приеду в город.

Она кивнула, и ослик бойко засеменил вперед, а наездница сидела и смотрела перед собою очень сосредоточенно и задумчиво.

15

Завтра, да, завтра. Сегодня он ничего не хотел делать. Он поднялся к храму, вошел в него и посмотрел на богиню — все такую же мирную, все так же тихо и ясно улыбающуюся. Потом сел на пол прямо у подножия ее статуи, опустил голову, прижался к шершавому камню щекою, обхватил руками колени, спрятал в волосах лицо и долго так сидел. Сидел, пока не стало темнеть над холмом небо, и тогда он чуть пошевелился и вытянулся, лег, положив голову на руку, а другою — словно бы попытавшись укрыть себя от прохлады, и так прямо у самого подножия

статуи уснул.

Наутро, проснувшись, он встал, посмотрел, потом наклонился, едва коснулся лбом каменных пальцев богини, встряхнул волосами и быстро вышел. Спустился к помещению с утварью, добыл мешок, бросил туда два серебряных таза, тех самых, из которых однажды после дождя устроил веселое купанье, еще какие-то обломки, украшения жрицы, все, что нашел, закинул мешок за плечи, поймал лошадь и, спустившись вместе с нею к дороге, поскакал в город.

Да, они сделали переправы, и путь теперь был гораздо удобней. Пастухи, заслышав приближающийся топот копыт, вышли к дороге и проводили его любопытствующими взглядами.

В городе его уже ждали. Ждали с готовностью и вниманием. Они собрали монеты и принесли ему, только их было мало. Но уже и кузнец нашелся и ждал приказаний. А женщина Огга вышла и протянула ему золотую монетку, ту самую, которую он рассматривал в первый день и на которой прочитал, к изумлению своему, собственное имя.

— Тебе не жалко ее?

— Нет, чего же жалеть, ты ведь теперь здесь.

Он взял монетку, посмотрел на нее.

— А мне жалко. Я сохраню ее тогда, ты не против?

— Конечно, нет.

Он спрятал ее за пояс и собирался было идти, но она остановила его.

— Сариэ, я кое-что еще хотела бы тебе отдать, у меня есть кое-что, что, может быть, тебе пригодится.

Он последовал за нею к песчаному берегу и к тем самым лачугам, где разговаривали в прошлый раз. Теперь здесь было почище, поровнее, некоторые домики были залатаны, а на берегу сушились новые сети, стояла пара крепких лодок и несколько связанных веревками плотов из бревен: ржавых заклепок, вытащенных из старых суденышек, всеми забытых, не хватило на большее.

Она провела его в свою лачугу, а из нее — на задний двор, где была старая лестница с полустертыми побитыми ступенями, а под ней небольшой черный пролом. Она наклонилась. Пошарила там рукою и вытащила сперва кусок какой-то плотно завязанной ткани, а потом, к его немалому удивлению, — длинный меч с резной рукояткой.

Она протянула ему меч: это был хороший меч, дорогой меч, очень надежный меч. А сама развернула ткань и из нее извлекла плащ с каймою и бронзовой застежкой в виде льва. Ему показалось, что он где-то видел эту фигурку…

— Что это? — спросил он.

— Я сказала тебе, что никто не приезжал сюда… Но однажды был один человек… Он приехал в этот город и остался здесь на некоторое время. Царицы не было тогда, поэтому, наверное, так и вышло.

— Что это был за человек?

— Он прискакал на коне, истощенный донельзя, он бродил по городу и спрашивал о ком-то. Он спрашивал, не видели ли мы кого-то здесь — а мы не видели! Никто не видел, потому что не было никого, кроме рабов-пленников никого не было, а их-то тоже никто почти и не видел. Он спрашивал, не видели ли мы искалеченного человека с хромыми ногами и обожженным лицом. А потом спрашивал, не видели ли мы светловолосого красавца. Мы правда с трудом понимали его, так непонятно он говорил. Он, должно быть, почти не знал нашего языка. Все только пугались и не понимали, чего он хочет, однако никто не видел ничего, подобного тому, что он описывал. Он ходил так, ходил, а потом упал, и у него был жар, он метался в бреду, но не мог встать, и никто не решался к нему подойти, даже стража, а я подошла и подняла его, и отвела к себе. И он жил здесь, на берегу, долго, хотя, когда он очнулся, казалось, он все забыл: он не приходил в себя. Он прискакал сюда на коне, одетый в очень изношенную, но красивую одежду, и у него еще был вот этот меч, короткий нож и длинный кинжал. Словом, он был вооружен, и даже в доспехах. Оружие я спрятала, потому что опасалась, что стража его заберет, а доспехи отдала стражникам, чтоб успокоились. Он был мирный совсем, рыбачил со всеми, тогда еще и лодки не прохудились, мы выплывали в море и пытались удить рыбу. А потом вернулась царица. Она вернулась со свитой. Она тогда еще даже похожа была на человека, только дряхлая, старая. Но разодетая, украшенная… Она желала говорить всем, она хотела видеть всех. Она созвала всех и сказала, что ныне она ожидает возвращения своего сына. Что он уже близко. И еще она сказала, что была в городе далеко от этих мест и видела дракона, и этот дракон победит всех и вернет ей величие. И еще она сказала, что видела того, кто правил миром и более уже не правит, и он уже близко, и она ждет его, и, когда он придет, настанет час ее славы. И вот мы все стояли и слушали, и этот человек стоял, и вдруг он занервничал, заметался, и, когда она закончила и махнула рукою, и исчезла в своей башне за мостом, он бросился к дому и стал искать свои вещи и собирать их. И я дала ему оружие и одежду, я спрашивала его, зачем ему это, но он не отвечал. У него взгляд был огненный и сосредоточенный. Он оделся и попробовал все оружие, но руки его были слабы. А коня не было уже, потому что коня давно стражники продали, как и доспехи. И он взял нож и кинжал, а меч счел тяжелым и оставил, и плащ оставил, потому что будет мешать, и ночью он вынырнул из города, выбежал и скрылся, а я только успела махнуть ему рукой, благословляя и не зная, что он хочет сделать и не веря, что он преуспеет…

— Как его звали? — спросил ее собеседник, глядя на нее задумчиво и печально.

— Я даже имени его не знала, он не сказал, он мало что говорил.

— Ты больше не видела его?

— Увы, если бы так… Нет, месяц прошел уже и почти что прошел другой, и я думала, что он умчался куда-то из наших мест, но нет, его привезли, связанного и мятущегося, и отвели к царице. Это видели все. И вот после уже я больше его не видела…

— Увы!..

— Ты опечален этим?

— О да!

— Ты знал его?

— Это был мой друг!

— Он искал тебя?

— Да, он искал меня!

— Я потому вчера удивилась твоему ответу, я и не сомневалась, что ты мог бы править миром. Кто бы мог, если не ты?.. Но это так совпало с тем, что сказала царица… И я поняла, отчего этот человек бросился на поиски. Он искал тебя. Она сказала, что ты близко, он бросился тебя предостеречь…

— Увы. Это так. Хотя я сказал неправду.

— Неправду?

— Конечно, я никогда не правил миром. Никто не правил миром, мир слишком велик. Это просто… фигура речи. Я царствовал на довольно большой земле. А потом я проклял свое царствование… Что с ним могли сделать, с этим человеком?

— Я не знаю, это ты был в башне…

— Я выпрыгнул в окно. Почему он не выпрыгнул?

— Никто не сделал этого, кроме тебя и нашего молодого принца.

— Увы…

— Это его вещи. Ты возьмешь их?

— Да, я возьму их, они мне пригодятся! Спасибо тебе, что ты сохранила их.

Он взял плащ и меч и теперь уже, наконец ощущая себя воином и почти что правителем, вышел к народу. Он принял от них как дар те слитки, которые они приготовили для него, и выбрал из стражников тех, кто будет его сопровождать. Остальным же велел себя ждать, обещая вернуться с благими вестями. И вместе с тремя спутниками ускакал куда-то вдаль, так, как указали ему горожане, — по дороге, резко заворачивающей за рекою, в обход храма, куда-то вглубь земли…