Очерки истории Ларес

I. Странная встреча и странные вести из далекого прошлого

1

Деревья цвели, поля зеленели, река серебрилась на солнце. Пушистые белые облака лежали в голубом небе над полями, пушистые белые овцы паслись в зеленой траве под небом. Он вспомнил ту степь, в которую однажды ушел горшечник, отпуская на ветер свой странный свист. Тогда трава была пожухлою и коричневато-серою, а степь и холмы в легкой пылевой дымке сливались с небом, таким же блеклым, как и пригибаемая ветром к земле трава. А ветер полнился свистом и улетал вдаль. И он пожалел об этом ветре. Теперь степи не было. Были возделанные поля. И небо было таким сияющим и прекрасным. А он пожалел о ветре и о пожухлой траве, вглядываясь в ту даль за холмом, куда ушел когда-то горшечник. Рожденный для степи — так же ли он и теперь по ней бродит неведомо где? Увидятся ли они еще? Все же своим странным именем он был обязан его вопросу. Почему же он назвался так? Не потому ли, что ему хотелось остаться неузнаваемым и невидимым? Имя — просто звукосочетание, пришедшее в голову случайным людям случайным образом. Как бы ему хотелось встретить теперь человека, которому это имя совсем ничего бы не сообщало…

2

Город даже издали не узнавался. Он сильно вытянулся вдоль моря, освободив берег от растительности, раньше его скрывавшей. Множество строений лепилось к бывшим городским стенам. Эти стены никогда не замыкались вокруг него до конца: видимо, дальность местоположения и сперва не скудеющее богатство, а после, напротив, крайняя бедность края, издревле освобождали жителей от мыслей о надежной обороне. Город стал уже почти многолюдным, а люд был разнолицый, разноязыкий и так суетился в своей новой жизни, что сперва даже не заметил заезжего гостя. Мало ли кто приезжает и зачем? Но вот один заметил и другой, и, когда он подъехал к воротам и все же поприветствовал стражу, то уже радость от его визита зазвенела по всем улицам и по всем закоулкам. Ему были рады — да, Огга его не обманула.

Жители бросили свои занятия и побежали посмотреть на него, ведь они его давно не видели. А кто-то и никогда не видел, но слышал — уж столько слышал. Они рвались устроить в честь него праздник — такой же праздник, как он однажды, почти неожиданно для себя самого, устроил для них в свой первый приезд, но только пышнее, богаче и теперь уже совсем сами. И каждый готов был отдать ему свой кров — раз он собирался здесь остаться.

Но все же нужно было признать, что это был и не город вовсе, а большая деревня. Просто много домов, домиков, лачуг, хижин, собранных вместе, временами богато отделанных, наполненных почти роскошною утварью, но все же всего лишь лачуг. Они теснились к стенам, они спускались к берегу, а вот дальше, за базарную площадь, теперь полную народу, застеленную коврами, заставленную кибитками, напоенную щебетанием, ржанием и смехом, веселую, живую — вот за эту площадь они далеко не уходили. За ней высилось несколько домов побольше, домов для гостей, а дальше было пусто, там никто не жил и никто, кажется, особо туда не ходил. Там были конюшни, сараи, там что-то хранилось.

Удовлетворив желание жителей поприветствовать его и оставив их, наконец, предаваться подготовкой к грядущему негаданному пиру, он позвал с собою Оггу и отправился с нею в ту по-прежнему заброшенную городскую часть. А ведь здесь, собственно, было лучшее место, здесь река огибала город и впадала в море широким устьем, здесь стены прерывались рекою, и там, посреди устья, на самом входе в море — там был остров. Они вышли к берегу и глядели вдаль. Остров возвышался за просторным проливом, по которому, как и прежде, к морю бежали гонимые ветром пологие волны. Остров был высоким холмом, полностью сложенным из камней разных размеров. Эта пирамида сейчас была ярко освещена солнцем, она казалась светлой и странной, а главное, неизвестно для чего предназначенной здесь, на выходе к морю.

3

Сариэ стоял и смотрел, и ветер трепал выбившиеся из узла, в который он еще утром завязал свои волосы, пряди. Он смотрел, и какая-то тоска охватывала его.

— Что вы сделали с башней? — спросил он.

— Ничего, — ответила Огга. —  Ничего. Долго вообще к ней не приближались. Но только слишком она была темна и печальна, она пугала гостей и купцов, надо было с нею что-то сделать. Тебя мы не спрашивали, как быть — ты не приезжал, ты другими делами занимался, поважнее, а тут стояла просто, казалось бы, старая руина… Что с ней было делать? Срыть, конечно, сровнять с землей. Новые люди, не ведавшие здешних бед, весело смеялись и говорили, что это легко, что негоже здесь мрачнеть этой обугленной развалине. Сели на большие лодки и поехали туда. Со всеми инструментами, с таранами, с лопатами, с досками для настилов. Приехали, посмотрели, приуныли и вернулись ни с чем. Сами не зная, почему. Сказали, уж больно печальное место. Словно из земли исходит какой-то мрак. Может, просто из-за черноты угля, может из-за обилия жутких рассказов. Словом, собрались на общий сбор и постановили просто закидать ее камнями до самого верха. Благо же она почти до основания была разрушена. Трудились над этим долго, возили камни и скидывали вокруг, близко даже не подходя к ней поначалу. Пока не закрыли целиком. А когда закрыли, словно стало полегче. Только видишь — все равно странный вид. И как-то никто не хочет в этой части города селиться. Ни купцы сюда не заходят особо, никакие гости. Днем-то видишь, вроде даже и смотреть можно, а ночью просто посмотришь на эту гору — и страшно. Может, суеверие, но все-таки как-то не по себе.

— Да, не по себе. Это правда. Скажи мне, Огга, а что же все же тогда случилось, как сгорела башня?

— О, я расскажу, до сих пор это свежо в памяти. В тот день же мы все смотрели на башню из-за того, что над ней звезда появилась. Невольно все собирались украдкой на нее смотреть. Обычно держались подальше от этого берега, а тут нет-нет да и заходили. Потому и видели все. Всю ночь какие-то крики и непонятные звуки оттуда доносились, в окнах сверкал огонь, множество огней, множество факелов. Фигуры с факелами двигались вокруг ее стен, кричали, прыгали. Там много людей было, странно разодетых, размалеванных. Много людей — ни одного из них после никто уже не видел. Как вымерло все. Однако это было потом, а так-то настало утро, вполне светлое, ясное утро, мы, конечно, давно уже разбрелись по своим лачугам, когда вдруг чудовищный вопль пронзил пространство. Такого вопля я в жизни своей не только не слышала, но и не могла представить. Он откуда-то сверху разносился. Отчаянный, страшный, долгий, переливающийся множеством раскатов, от каждого из которых замирало сердце. Потом он прекратился — и повторился снова. Потом еще и еще раз. Пожалуй, от этого ужаса стоило бы спрятаться и вжаться в землю. Однако, напротив, словно завороженные, мы все, кто был здесь, стараясь не замечать друг друга, все — и жители и стражники, все друг другу враги — повернули головы свои в ту сторону и потянулись к берегу. Словно этот вопль призывал. И он призывал, он точно призывал, но только неясно было кого. Лишь казалось, что само небо от него мрачнеет, а земля начинает содрогаться. Черные тучи поднимались над горизонтом. Они поглотили так и не сумевшее взойти солнце, и ветер все крепчал, и нес на берег волны. Из глубины моря что-то шло, что-то надвигалось, огромное и чудовищное. О, таких волн никогда не видел этот берег. Огромные волны. И кажется, все они старались обрушиться на этот остров. Вдоль всего берега билась буря, но она была просто бурей, сильной бурей, штормом, какие случаются иногда, но на башню катились валы огромной высоты. Словно собирались нарочно, сталкивались, поднимали друг друга и едва не до середины окатывали ее бурлящей пеной. Словно что-то билось в ее стены. Все устье реки бурлило. Эти чудовищные волны погребли под собою и изничтожили мост. Просто смыли его в воду вместе со всеми опорами и унесли обломки вдаль. В какой-то момент уже стало казаться, что в волнах появляются очертания некоего неведомого морского чудища, что оно хочет разрушить башню, поглотить ее — а сквозь страшный шум волн все еще доносился, все еще пробивался чудовищный вопль. И вот, когда казалось, что стены уже поддались и вода проникает в щели, когда в небе чернота сгустилась до предела, а волны добрались до неимоверной высоты, вот тогда вдруг словно тучи столкнулись в небе прямо над башней — два черных края, между которыми зиял тонкий золотой просвет. И в тот момент, когда эти черные края сомкнулись, вдруг молния низверглась, огромная, как столб слепящего белого света. Она вонзилась в звезду, и звезда засияла, она стала источать лучи, длинные лучи, озарившие ярким голубоватым сиянием темноту вокруг. Она действительно засветилась, и казалось, что именно это должно было произойти, именно за тем ее водрузили, чтобы она издала это ослепительное сияние. Но одновременно с тем раздался чудовищный гром — это был раскат грома и одновременно шум от падения стен. Стены обрушились, расколотые молнией напополам и огромный сноп пламени взвился кверху. И в тот же момент волны ослабли, угасли, начали оседать, словно сдаваясь, отходить, как побитая собака отбегает, поджав хвост. Так казалось. А башня пылала изнутри, пожар был страшный, даже неясно было, что может так жутко и так сокрушительно гореть. Словно она была начинена каким-то горючим веществом. В таком пожаре едва ли что-то могло уцелеть. И вот с тех пор только черные развалины маячили, и ничто не нарушало их мертвенной неподвижности. Даже птицы не садились на этот остров. Ты знаешь: здесь и не было птиц. Но и когда прилетели, не садились — да и что им было делать там, среди угля? Сейчас-то они часто засиживаются на камнях, подолгу засиживаются, а потом взлетают стаями и летят вдаль. Но точно и то, что они там не гнездятся.

4

Женщина замолчала, и некоторое время только ветер и плеск волн нарушали тишину.

— Похоже, тебя очень тронула эта картина, раз ты сложила о ней мне столь впечатляющую повесть… Но ты можешь как-то объяснить то, что произошло?

— О нет, я не могу. Это казалось какою-то борьбою сил природы, невиданною борьбою. Но от чего они столкнулись здесь, к чему взывал странный вопль, кто его издавал и зачем — я не знаю.

— Да, удивительно. Представь себе, что я едва чуть раньше, озаряемый приятным рассветным солнцем, вылетел оттуда из окна в холодную воду и, выброшенный на берег, мирно спал где-то невдалеке, когда тут разворачивалась такая война богов и титанов… Я заметил начало бури, чернеющее небо и поднимающиеся волны — только и всего… Даже странно подумать.

— Мне кажется, этот вопль и эта буря как-то были связаны с твоим бегством. Может, даже вызваны им…

— Как же?

— Это старая ведьма могла вопить, призывая ту силу, которая позволила бы ей вернуть тебя.

— Но чего же она добилась?

— Ничего. Но сила эта явно шла к ней. Она шла из моря… Кто-то, однако, помешал ей прийти.

— Значит, тут вопили и бились, и вызывали из глубин неведомые силы, чтобы меня вернуть, между тем как я спал на берегу, ничем не защищенный, и можно было просто прийти и меня схватить…

— Но, может быть, защищенный богиней?

— Защищенный богиней… — Сариэ наклонил голову и вспомнил этот обломок украшения, продетый им сквозь ткань одежды на груди… Конечно, он пролежал несколько десятков лет в башне никем не замеченный, но все же он был тогда с ним и после так удивительно слился с ее короной… Что происходило там — что происходило там — из-за него? Борьба стихий из-за него? Да нет, рассказ Огги был явно преувеличен вслед тем легендам, которыми она жила с детства. Просто началась буря, и молния вонзилась в железную звезду на башне. Только и всего. Да, возможно, молния была направлена рукою богини, чтобы положить конец мерзостным оргиям старой ведьмы. И поделом ей. Но теперь она сгорела, и ничего от нее не осталось. Так что надо покончить и с воспоминанием.

Он поднял голову вновь и сказал:

— Ну что же. Значит, все-таки башню нужно срыть.

— Как?

— Так, как собирались сначала. Взяться всем, разгрести камни, в которых вы ее спрятали, разрушить, вычистить и сровнять с землей. А после застроить остров. Я думаю, это прекрасное место для храма. Пусть второй храм богини будет прямо в городе, ведь город посвящен ей и только благодаря ей существует! Вокруг же начнется жизнь. Это русло реки — самая выгодная позиция. Здесь построим дома и дворцы, здесь главное место для городской жизни. Но только башню нужно срыть. Да сама посуди, там внутри лежат, возможно, обугленные останки полусотни тел, оставленных без погребения. Целое кладбище, не мудрено, что этот остров может навевать недобрые чувства. Так что надо пойти и найти их, и предать земле. И тогда мир вернется в это место, и оно перестанет вызывать ужас.

5

Однако сегодня у них был праздник. А потом еще дни и дни он ходил по городу и разговаривал со всеми, и смотрел, как они живут, и жил с ними в их домах, и принимал с ними их купцов, и плавал с ними в их лодках за их рыбой, и рассказывал об их желаниях заезжим посланникам и мастерам. Он ждал, когда они привыкнут к нему, когда перестанут трепетать и пугаться его вида, кажется, все еще для них слишком необычного или слишком знакомого. И потом наконец, когда дни и дни прошли, он завел разговор о башне. Они удивились. Они испугались. Что-то мрачное веяло над этим местом. Однако он объяснил им, да и они понимали, особенно приезжие, что пока будет башня — не будет жизни. Но они готовы были жить, как они жили, они не отличали города от деревни, они привыкли к такой жизни, они не любили посещать недобрые места, и они боялись злых духов. Однако он говорил, что в этой земле, освященной богиней, не может быть места злым духам, и что, покуда этот безжизненный остров высится в устье, они не построят город. Немногие его понимали, слишком немногие. Но все же верили ему все, хоть и без особого разумения, но все же верили ему. Так что готовы были поплыть с ним и вновь разбирать те камни, которые свезли однажды со всего побережья в больших телегах и после с таким страхом, с таким отвращением сложили в огромную пирамиду. Он обещал им город — город, как те, что стоят где-то далеко-далеко отсюда, где есть дворцы, и храмы, и роскошные сады, и округлые театры, и просторная гавань, и корабли, плывущие к нему из разных стран. Огромный город, а не этот большой, осевший на время у берега караван кочевников. Эти стены будут не нужны. И снесут их, и проложат лучистые улицы прямо от самого устья реки, они расширят площадь, здесь будет огромная площадь с видом на море, и от нее улицы разойдутся в стороны, и улицы перейдут в дороги, и устремятся через горы к дальним странам, из которых пойдут к ним еще более многочисленные гости, чем прежде… Завораживающие картины этого волшебного мира увлекали воображение слушателей, и страх оставлял их. Он обещал им, что трудиться они будут лишь утром, лишь солнечным ясным утром, когда злые духи спят глубоким сном и не смеют показать себя солнцу. Утром — да, и та буря разразилась утром, напомнила Огга. Но тем утром победил свет! Неправда ли? Победил свет, огонь выжег то, что их угнетало, разве вновь утро не проявит своей силы?

6

Итак, в одно прекрасное утро они взошли на большие лодки, вновь взяли с собою все, что нужно было им, все свои лестницы, инструменты, тараны — и направились к злополучному острову. Море было тихим, ласковым и синим, и ветер почти не дул. Весла дружно ударялись о воду, и голоса разносились над поверхностью воды со звоном и смехом. Он предложил разбирать эту пирамиду так же аккуратно, как они ее построили. Аккуратно и медленно (о, медленно — это было то, чего все желали!), сбрасывая камни в сторону узкого пролива, так чтобы расширить территорию острова и, в конечном счете, построить надежный и крепкий мост к другому берегу реки. Мост, который не поддастся буре.

Песни раздавались над рекою, и шум камней, скатывающихся в воду, добавлял веселия к пению. Дни и дни прошли, покуда наконец среди этой едва уменьшающейся груды показались останки стен. Они долго возводили над ними это навершие и теперь торжественно и неспешно свергли его обратно. Останки стен были все так же черны, но сейчас уже казались не страшными, какими-то придавленными, прибитыми, помятыми, засыпанными светлою пылью, какою-то трухою, песком, поломанными, почти ничего не значащими.

Плоское пространство рассвобождалось и становилось все шире. Уже стены появились, уже обугленная звезда показалась. Они сняли обугленную звезду, отломали от ее цоколя. Она поддалась легко. Сариэ прикоснулся к ней и удивился, какой твердою и плотною была ее искривленная поверхность и в то же время какою тонкой, какою хрупкой на вид, какой почти невесомой. Она как будто бы испарилась, как будто чуть не все, что в ней было, ушло в те сияющие лучи, а сохранился лишь твердый остаток.

Но он велел еще разбирать сами стены, черные, обугленные обрушившиеся: сейчас они были совсем не страшны, просто куски стен, едва проглядывающие среди булыжников. Они сшибали их, разбивали их и выбрасывали обломки в море. Так что когда наконец показалось и неразрушенное основание, когда наконец освободился от завалов самый нижний и самый прочный ярус бывшей башни, она была приземистой, словно пологий холм, едва возвышающийся над землей.

Он не знал, сколько дней прошло, но однажды освободилась из-под камней ровная площадка, и уже остров продлился к берегу, и уже покатые камни изящно и аккуратно окаймляли его. А посреди острова стояло основание башни, обугленное и прочное, и все надстройки и тонкие стены, которые могли быть снесены, были снесены с нее, только покатый остов остался, и внизу был проход, внизу была дверь, широкая, железная, оплавленная дверь, ведущая в нижнее помещение, а в крыше его, толстой и прочной, была щель, щель, словно бы пробитая огнем, щель от молнии, вонзившейся в самое нутро башни. Значит, молния пронзила ее до самого низа, значит, оттуда, из глубины разносился сметающий все на своем пути огонь. Однако щель была узкой, и крыша свода не поддавалась, и надо было войти вовнутрь через дверь. А стоило ли входить или лучше просто разбить таранами остатки стен и сровнять их с землей? Но нет, войти было надо. Ведь внизу таилось еще помещение, где находилась тайна силы, из которой исходил мрак, надо было войти и увидеть те обугленные кости, что лежат там, те уродливые останки, что спрятаны под этим приземистым сводом.

Тараны пригодились, чтобы выбить дверь. Дверь открылась. До этих пор раздавались песни и дружные крики, но сейчас они вдруг мгновенно умолкли. Хотя все собрались здесь — все жители собрались здесь. Они пришли с пиками, с вилами, с копьями, с кинжалами и мечами, они держали в руках факелы, они готовы были к чему угодно. Иные стерегли лодки, иные охраняли берег. Даже Огга попросилась в этот день, чтобы взяли ее с собою. И Сариэ позволил ей прийти, все же — кто как не она знал об этой башне, кто как не она ему о ней поведал… Огга стояла рядом с ним. Двери распахнулись, и странный неопределенный запах, может быть, просто гари, а может быть, чего-то иного, неизвестного, вышел наружу. Дальше открывалась пустота, какое-то просторное помещение. Нужно было войти. И он, взяв факел в руку и призвав с собою других, вооруженных и несущих с собою факелы людей, вошел под чернеющий свод. Темный зал наполнился рыжеватым светом. Да, у стен, как он и предполагал, валялись обгоревшие кости. Все, что осталось, пара десятков обугленных, а точнее, почти дотла выгоревших черепов. Все они сгорели и умерли, и замерли здесь навсегда, и лишь пепел колыхался при любом движении воздуха. Пожар был чудовищным, он не пощадил почти ничего, он почти все спалил и превратил в золу.

7

— Нужно вынести эти кости и закопать их, — сказал Сариэ, и несколько человек, вооружившись лопатами и носилками, принялись за работу. Они не решались прикоснуться к этим обугленным останкам руками, словно что-то жуткое, заразное было в них. Только закопать их поглубже — вот единственное спасение.

Оплавленные остатки украшений, светильников, огромная колонна посередине… Однако в крыше был просвет, и он указывал куда-то в сторону, да, яркий прямой синеватый луч света проходил через него куда-то вниз. Нужно было идти туда. Куда ударила молния? Куда уходил этот луч? Как прошибла она толстый камень до самой глубины и что стремилась достать? Нужно было идти туда, куда он указывал. Сариэ смотрел на него, и его сердце билось громко — слишком громко, так громко, что он опасался, не услышит ли кто-то это биение. Потому что вокруг была мертвая тишина. Люди за ним, целая толпа, остановились и не решались идти. Они замерли, словно ожидая.

— Идемте же вниз, — сказал он.

О, если бы не его странная способность сохранять каменную твердость тела снаружи при любых бурях, разыгрывающихся внутри, голос его дрогнул бы, сорвался и выдал волнение. Но он сказал это отчетливо и бесстрастно, и ровным шагом он двинулся вперед, за поворот стены, вниз по пологой лестнице, вслед за лучом, в самое тайное, самое скрытое помещение башни.

Он нес перед собою факел и шел, и немая толпа людей неслышными почти шагами двигалась за ним. Но вот он свернул за стену, обогнул ее и проследовал взглядом за лучом. И в этот момент корни волос чуть приподнялись на его голове. Странно, но в первый раз в жизни он чувствовал такую леденящую жуть, впервые страх сковал холодом его члены, а всего лишь в эту минуту он увидел, как синеватый луч света выхватывает из темноты перед ним чуть свисающую с каменного возвышения тонкую женскую руку. Но он двинулся дальше, содрогаясь внутренне, и подошел вплотную к высвеченной лучом картине. Женщина лежала, худая, нагая, тонкая, откинув голову. Рыжеватые, темные, завивающиеся кудрями волосы закрывали лицо. Его не было видно. А прямо на ней, прямо на самом лоне ее лежало большим комком странное уродливое, превращенное в уголь и липкую слизь чудище. Из этого черного комка торчали остатки лап, и все оно было похоже на скукожившуюся огромную жабу, покрытую прогоревшей дотла чешуей, а поверх нее — оплавленными кусками каких-то цепей и металлических украшений, среди которых, нетронутые огнем, поблескивали драгоценные камни. Они светились в указующем на них победно луче света, словно это чудище было вдавлено, воткнуто сюда этим стальным лучом.

8

В немой тишине Сариэ наклонился к лежащей женщине и протянул руку. Он дотронулся до ее лица, до ее подбородка, закрытого волосами, и попробовал повернуть лицо к себе. Оно было холодным, мертвым, но оно подалось легко, легко повернулось. Это ровное, светлое, не сгоревшее тело даже не закостенело. Он повернул лицо к себе и откинул с него волосы. И в этот момент резкий крик вырвался из его груди. Он готов был увидеть все: он готов был увидеть обугленный череп и лицо монстра, он готов был увидеть страшный мерцающий взгляд в глубоких черных глазницах, но он не готов был увидеть то, что увидел.

Вскрикнув, он схватил ее за плечи и потащил на себя, пытаясь в то же время рукою столкнуть с нее придавившее ее к камню обгоревшее чудище. Но он не мог.

— Помогите мне! Помогите мне освободить ее! — крикнул он.

И толпа, наконец, шевельнулась, словно пробужденная, словно выведенная этим криком из какого-то страшного оцепенения, и кто-то бросился вперед, и стал лопатою толкать темный комок угля, и наконец они скинули его, и он упал с металлическим лязгом вниз, и лапы, торчащие из него, широко раскинулись по земле, выставляя на показ длинные черные кости пальцев.

Сариэ схватил худое тело женщины, худое, холодное и податливое. Рука ее упала вниз, и голова откинулась, рассыпав длинные волосы. А тело ее было чисто и бело, лишь едва выпачкано углем. И, неся ее в руках, он стремительно побежал наверх и вынес ее на свет, сопровождаемый изумлением окружающих и их мгновенною готовностью помочь, что бы он ни приказал. Он потребовал плащ или какую-то ткань, и ее тут же расстелили перед ним на ровной, залитой солнцем и овеваемой легким морским ветром площадке перед башней. Он осторожно положил свою ношу на эту ткань и внимательно вглядывался в ее лицо. Оно было спокойно, до странности спокойно, а глаза плотно закрыты. Она была мертва, очевидно мертва, но казалось, что умерла она только что, может, несколько часов назад, но не более того.

Толпа людей, вышедших за ним, исполненных печали, кольцом стояла вокруг, глядя на его склоненную над странным телом, извлеченным из самой глубины обломков башни, фигуру. Ужаса больше не было, он словно опал, но какая-то скорбь низверглась. Огга подошла и нагнулась к нему, тронула его плечо и спросила тихо:

— Кто это?

Он поднял странный, расширенный, воспаленный взгляд и едва шевелящимися, утратившими всю кровь губами прошептал:

— Это моя мать!

9

Огга выпрямилась и отпрянула, но потом вновь склонилась и вгляделась. Лицо женщины было исхудалым, не сказать, чтобы молодым, щеки впали, но все же она была красива.

— Это женщина, которая родила меня, меня — а не того вашего царевича. Это не ваша ведьма, это моя мать. Дайте мне воды, дайте мне воды! Быть может, она жива!

О, он не знал, что он делал, он не знал, чего он хотел, он не знал, откуда она здесь, он не знал, стоит ли ей жить, он не знал, она ли это вообще, он не знал, какое отношение она имеет к тому страшному жабообразному существу, чьи обгоревшие останки лежали на ее теле, однако сейчас он видел не монстра, он видел женщину, которую он не видел уже тридцать лет, но которую видел прежде и которую он узнавал, он видел свою мать и он хотел одного — чтобы она была не мертва.

Воду принесли, он обтер этой водою ее лицо, ее шею и ее плечи. Он укрыл ее от ветра толстою шерстяною тканью, на которой она лежала, он приподнял ее над землею и снова опустил. Голова ее безвольно висела. Нет, она была холодна и мертва. Но почему она была там, в сгоревшем подземелье, как она оказалась там, почему не сгорела, почему не разложилась или, если попала туда позже, то как, во имя всех богов и всех духов — как?..

Он вновь поднял лицо.

— Надо увезти ее отсюда, — сказал он. — Готовьте лодки, надо перенести ее туда.

Они подчинились. Им тоже казалось это пугающим и странным, но они готовы были везти ее на другой берег. Удерживая в ладонях ее плечи, он взглянул на небо и на море, и во взгляде его было написано страдание. Но в этот самый момент Огга вздрогнула, указала рукою вниз и сказала:

— Смотри!

Он посмотрел, и он увидел, как тело в его руках вздрогнуло и веки шевельнулись.

Дыхание замерло в его груди, он смотрел на ее лицо — и в это время глаза ее открылись и тоже посмотрели на него, большие, темные.

Что можно было ждать от этого взгляда?

Сначала он казался совсем пустым, бесстрастным, но потом вдруг наполнился узнаванием. Тогда она вздохнула, и губы ее шевельнулись. Словно она хотела что-то сказать.

10

Он смотрел и сжимал ее плечи, и слезы текли по его щекам.

— Матушка, это ты? Это ты? Что ты делаешь здесь? Откуда ты здесь? — проговорил он, вновь вспоминая для нее язык своего детства.

Она смотрела на него и смотрела, и смотрела, и наконец взгляд ее подернулся тенью улыбки, смягчился и, хотя тело ее по-прежнему было неподвижно, лицо ее словно ожило, и губы ее снова дрогнули, и она прошептала:

— Мальчик мой, я вижу тебя, неужели я вижу тебя, как я давно не видела тебя! Какой же ты красивый, как же ты изменился…

— Для чего ты здесь, матушка, что с тобою?..

— Мальчик мой, я искала тебя, я хотела найти тебя. Эта женщина обманула меня — она напомнила мне о тебе и сказала, что поможет мне найти тебя, она приманила к себе, а после завладела моим телом, она вселилась в меня. Ты знаешь эту женщину, эту старуху, старую ведьму? Ты знаешь, да? Она совсем разложилась, она была словно жаба, ей нужно было тело, чтобы жить в нем. Она думала, что мое тело ей подойдет… Что с ней, с этой женщиной? Она умерла?

— Да, она умерла, она умерла, она полностью сгорела, только комок угля остался.

— О, хорошо, хорошо, я верила в это, я верила, что она не сможет осуществить свой план, я верила, что она не сможет завладеть тобою.

— Она хотела завладеть мною?

— Да, она хотела завладеть тобою, она хотела забрать тебя у меня. Она говорила, что я не должна была тебя родить, что ты от нее должен родиться. Она говорила, что она узнала тебя, что ты должен быть ее сыном, что я завладела тобой не по праву. Она хотела отнять тебя у меня. Она говорила, что она вернет тебя, убьет тебя, вновь родит тебя и уже не отпустит тебя. Что только она ни говорила, эта безумная ведьма. Она была безумна. Совсем безумна, но она говорила так жутко, что трудно было не ужаснуться… Я знала ее историю с сыном, это из-за нее она так сошла с ума. Я знала историю этого места с проклятием, но я верила, что оно не может быть вечным. Она говорила мне, что ты где-то рядом, что ты идешь к ней, что она знает, она чувствует, ты идешь к ней, сам не ведая того. О, я так боялась за тебя — и я так хотела увидеть тебя… Но я не верила, что ты поддашься заклятиям этой старой ведьмы. Я не верила, что ты не сумеешь ее избежать. И я не верила, что богиня допустит ей завладеть тобою против твоей воли, я верила, что она поможет. Я молила ее, я молила ее об одном — чтобы она помогла тебе избежать заклятий этой ужасной ведьмы, и еще о том, чтобы мне увидеть тебя. Я так хотела увидеть тебя, что это было последнее, о чем я подумала, прежде чем она лишила меня себя. Больше я ничего не помню, но вот я вижу тебя. Я вижу тебя. Неужели я вижу тебя?..

— О да, это я. Я избежал ее заклятий. Богиня помогла мне.

— О мальчик мой, мальчик мой, она не смогла отнять тебя у меня. Ты мой сын, только мой, я хотела бы обнять тебя, но руки мои так слабы… я не могу поднять их к тебе и прижать тебя, но я вижу тебя. Как я счастлива, что я вижу тебя!

Он поднял ее легкое худое тело и прижал к себе, раз она не могла сделать это сама. Ее голова опустилась к нему на плечо.

— О мальчик мой, прости меня. Прости меня — я тебя погубила.

— О чем ты, мама, о чем ты таком говоришь?..

— Я погубила тебя, я сделала недолжное. В гордыне своей я сделала недолжное. И я не знаю, какою бедою это может обернуться для тебя. В гордыне своей, молодая и глупая, я не желала мужа, но взывала к божеству. И божество явилось ко мне. Я говорила тебе, столько раз я говорила тебе, что ты не сын того, кто считался твоим отцом, но сын Зевса. Только это не Зевс был, нет, потому что нет никакого Зевса, это другой был монстр, дракон или морской змей, да, морской змей, длинный, покрытый чешуею, с когтистыми лапами, с золотыми перьями, змей, к которому взывала старая ведьма — вот он пришел ко мне и вошел в меня, и родился ты. Вот он твой отец… Я погубила тебя, сделав сыном чудовища, мальчик мой, увы, прости меня, я погубила тебя.

— Я не был бы тем, кто я есть, если бы не был сыном того, кто есть мой отец, кем бы он ни был. Потому ты не погубила меня, матушка моя, ты просто сделала меня тем, кто я есть.

— О, сын мой, я хотела, чтобы ты был величайшим в мире — и ты стал величайшим в мире, я хотела, чтобы ты был сильнейшим — и ты стал сильнейшим, я хотела, чтобы тебе покорялись народы — и народы покорялись тебе. Но теперь я хочу, чтобы ты был просто счастлив, и мне кажется, кажется, что ты можешь быть счастливейшим из людей в мире, что лучшее счастье, какое только возможно, ты можешь обрести. Прошу тебя, будь счастлив, будь счастлив!..

Она откинулась и ослабла, едва улыбаясь бледными губами.

— Матушка…

— О, сын мой, я видела тебя, и теперь я могу умереть, теперь я должна умереть, теперь мне больше незачем жить.

— Матушка!

— Да, я должна умереть, я должна идти к нему…

— К кому, матушка?

— К этому змею… Далеко в море, в океан… Прошу тебя, положи мое тело в лодку, отправь меня в море и лодку там сожги. Мой прах упадет в воду и станет рыбкой, стану рыбкой, буду плавать в волнах…

— Хорошо, я сделаю так, — сказал он, и слезы текли и текли по его щекам.

— А эта ведьма, она сгорела, да?

— Да.

— О, главное, чтобы вода не коснулась ее, чтобы морская вода не коснулась ее. Скажи, у тебя есть золото?

— Да.

— Много золота?

— Да, очень много.

— О, я знала, что у тебя много золота! Расплавь много золота и залей им ее останки, только золото сможет утолить ее, только в золоте она сможет остаться навсегда недвижной.

— Хорошо, я сделаю так!

— Спасибо тебе. Как я счастлива, что увидела тебя. О богиня, она не пренебрегла моей просьбой, как она добра…

И в это мгновение ее глаза закрылись, и голова упала.

— Матушка! — прошептал он и встряхнул ее. — Матушка! — крикнул он громче.

Но она была неподвижна, теперь она была совсем неподвижна.

11

Он встал, не обращая внимания на текущие из глаз слезы и не скрывая их, он поднял ее в своих руках, и приказал закрыть вновь плотно двери башни и идти к лодкам. Он отнес бездвижное тело в лодку и сел у борта, держа ее в своих руках. Огга взошла вслед за ним, и гребцы за нею. Они отчалили и плыли на другой берег, а остальные лодки плыли за ними следом. Но, пока он вез ее с собою, он видел, как лицо ее становится все белее и потом начинает синеть, и темные пятна проступают на нем, и на ее руках, и на ее шее. Он держал ее завернутою в ткань и прижимал к себе, но тело ее, так долго пролежавшее неизменным в ожидании его прихода и только что на несколько минут ожившее, теперь стремительно разлагалось.

Они причалили и сошли на берег, и направились к домам на берегу, старым, раньше почти забытым, но сейчас уже вновь приведенным в порядок. К домам с видом на реку, на море и на страшную башню. В одном из них, среди просторного зала он положил на помосте ее мертвое тело и приказал страже стоять и стеречь ее. В другой же, который он избрал уже давно для жилья, нарочно пренебрегая близостью опасного острова, он удалился, сопровождаемый Оггой и жителями, почтительно остановившимися у дверей. Он успокоил их, он сказал, что всего лишь встретил свою мать, что она поведала ему удивительную историю своего спасения и что не было ничего жуткого ни в ее оживлении, ни в ее смерти, что все было так, как должно было быть и не могло бы быть лучше. Он сказал, что на другой день они довершат начатое, что они похоронят тела, что они устранят это страдание и зло, до сих пор таившееся под руинами. Но что сейчас он устал и он должен побыть один и отдохнуть. Он попрощался с ними ласково и попросил прощения за свои слезы — но ведь не мог же он не плакать, видя, как страдает и умирает его мать, ведь они должны же были понять его? О, они понимали, понимали. Конечно, они понимали. Они сочувствовали ему и они надеялись, что раз он теперь успокаивает их, то и сам он обретет покой. Да, это были слезы горя и слезы радости, сказал он, улыбнулся и махнул им рукою. Только когда они расходились, он подозвал одного из стражей и, быстро написав на табличке несколько слов, велел скакать немедленно в храм и передать молодому жрецу, оставшемуся там ему на замену. А на табличке он написал на родном им обоим языке: «Приезжай как можно скорее».

И после, наконец отправив их всех прочь и даже Оггу убедив уйти, он вошел в дом, затворил дверь, постоял недолго, вслушиваясь в удаляющиеся шаги, постоял в наступившей мертвой тишине, постоял, чуть покачиваясь от какой-то слабости, и упал на колени, вжавшись лбом в край широкого деревянного настила, служившего постелью. Губы его искривились в немой гримасе боли, и глухой сдавленный стон вырвался из груди. Все тело его дрожало и билось в судорогах, он задыхался, он не мог выдохнуть воздух из легких, он сжимал посиневшими от усилия пальцами покрывало, пока не содрал его с постели и не упал на пол вместе с ним. И тогда наконец разразился громким, надрывным коротким рыданием и замер, скорчившись на каменных плитах.

12

Когда он очнулся, он лежал на постели, укрытый мягким шерстяным полотнищем, расшитым по краям, рядом на маленьком резном столике стоял кувшин с водой и серебряная чаша. Длинные волосы его, перевязанные бечевкой, лежали на его плече, словно кто-то аккуратно их расчесал и положил так, чтоб они ему не мешали. Возможно, это стражники, оставшиеся невдалеке, услышав его громкий плач, неожиданно прервавшийся, зашли посмотреть, что с ним, и обнаружили его без сознания или, возможно, это Огга вернулась, чувствуя, что едва ли его успокоенный вид был правдой. Но кто-то поднял его, переодел, умыл, уложил в постель и оставил лежать и приходить в себя от пережитого удара. И он лежал, и смотрел в каменный потолок над собою, в узкий просвет между стеною и крышей, служивший окном, в который все еще пробивался свет. Должно быть, уже вечерело, но день еще не совсем угас. И он лежал, наблюдая, как меркнет эта слабая полоска вверху, и ожидая, когда он останется в полной темноте. Светильник стоял в дальнем углу, и в нем теплился едва заметный огонек. С темнотой он начинал отбрасывать смутные тени, не пробивая, однако, своим слабым свечением мрака. Надо было бы подойти и разжечь пламя посильнее, зажечь еще светильники по сторонам у стен. Но он не мог пошевелиться, он не мог встать. Скоро он останется в темноте. В доме с видом на реку и море, и страшную башню, где все еще на самом дне ее подвала лежали обугленные сморщенные останки чудовища, которое, может быть, не было до конца мертвым и не будет таким, покуда не залито расплавленным золотом. А в доме напротив лежало полуразложившееся тело его матери. А он не мог встать и даже зажечь свет. Он не мог даже позвать на помощь. И вдруг понял, отчего однажды Огга сказала, что если днем это место еще выносимо, то никто не хотел бы оказаться рядом с каменным островом, скрывавшим собою башню, в ночной темноте. Он намеренно так долго пытался не замечать этого ужаса, источаемого башней, погружая себя в деятельность. Но теперь башня не была скрыта, а у него не было сил даже шевельнуть рукой. Он слабо застонал. Щеки его горели, а по телу разливался холод, его знобило. У него был жар. Верно, это от жара ему и становилось теперь так жутко. Тени ползли по стене, словно щупальца протягивались к нему со всех сторон. О, зачем они все ушли? Зачем оставили его одного?..

Но в это время он услышал снаружи какой-то звук, какой-то до странности успокаивающий звук. Это были отдаленные голоса, потом быстрые легкие шаги. И наконец дверь распахнулась, и юноша-жрец вошел в помещение.

— О, ты пришел, как я рад тебе! — проговорил Сариэ.

Ему казалось, что он едва ли сможет произнести эти слова так, чтобы их было слышно, и сам удивился довольно отчетливому и ясному звуку собственного голоса.

— Ты не спишь? Я бросился сюда, как только прочитал твою записку…

— О да, я хотел тебя видеть… Подойди, сядь рядом со мной.

Юноша сел на край постели.

— Что с тобою, ты болен? — спросил он.

— Да, кажется, да. У меня жар, мне мерещатся призраки, и я не могу шевельнуться. Потрогай мой лоб — он горячий? — Сариэ говорил немного нервно и как-то до странности звонко.

Юноша дотронулся до его лба и взял его за руку, приподнял ее и отпустил, рука бессильно упала. Но он не ответил на заданный вопрос, лишь смотрел в легком удивлении.

— Скажи, как тебе живется в храме?.. — спросил Сариэ.

— Настолько хорошо, насколько только можно себе представить… — ответил юноша задумчиво. — Однако все же, что с тобою случилось?

— Они не рассказали тебе?

— Рассказывали что-то, но я мало понял. Я понял только, что вы вошли в старую башню на острове и что-то там нашли.

— О да!

— Но что?

— О, что… Да, я позвал тебя, чтобы рассказать. Мне надо об этом кому-то рассказать, но они все не могут меня понять. Я позвал тебя, потому что ты знаешь меня лучше, чем они, потому что мы из одной страны и говорим на одном языке. Они принимают меня за другого — они не смогут меня понять.

— Расскажи же мне, что вы нашли?

— Но ты же знаешь всю эту историю с башней? Со старой ведьмой, с царевичем — ее сыном, с тем, за которого меня принимают, ты ведь прочел об этом?

— Да, я прочел, я знаю. Я понял, кого ты имел в виду, сказав, что тебя принимают за другого.

— Молодец, я знал, что ты тоже это сделаешь… Но тогда ты знаешь: эта башня сгорела, остались одни руины, страшные, черные, словно мрачная тень. Они наводили на жителей такой ужас, что те решили их погрести под грудою камней, выстроили огромную пирамиду… Однако ужас не прошел. Я не поверил им и сказал, что нужно раскопать эту руину, осмотреть ее, похоронить тела сгоревших в ней людей и сровнять ее с землей — тогда ужас пройдет. Они поверили мне…

— И что же?

— Мы сделали это. Мы докопались до основания этих руин и вошли под их своды.

— И что же вы там нашли?

— Обгоревшие кости, несколько черепов, останки какого-то чудища и…

— Что?

— Человека, женщину…

— Сгоревшую?

— Нет, совсем не тронутую огнем.

— Мертвую?

— Нет, живую! То есть… Она была живой, когда мы нашли ее, а потом умерла.

— О боги! Но что это была за женщина?

— Послушай… Именно это я хотел тебе рассказать. Это была царица Олимпиада, жена Филиппа, моя мать.

13

Юноша отпрянул и застыл, глядя на человека, лежащего перед ним, потрясенно, а тот столь же неотрывно и долго смотрел на него, потом вздохнул и сказал, чуть отвернув лицо и прикрывая глаза:

— Я позвал тебя еще за тем, чтобы ты мог увидеть мою слабость…

— О нет, постой, — возразил юноша. — Нет, постой, это чудовищно — то, что ты рассказываешь мне. Так чудовищно, что можно сойти с ума, однако все же скажи мне, как это было, потому что я не могу представить себе этого или в это поверить.

— Я расскажу тебе, да, только сперва дай мне воды. Я хочу пить. Вот здесь кувшин и чаша, но они оставили меня одного, а я лежу и не могу пошевелиться.

— Отчего они оставили тебя одного?

— Я сам виноват, я велел им меня оставить, я хотел побыть один, я хотел только, чтобы ты пришел.

Юноша наполнил чашу водой и поднес ее к губам больного, приподняв его слегка другою рукой, а тот жадно осушил ее до дна. Но его тело, вновь упавшее на подушки, было и правда совершенно слабым и недвижным, оно никак не откликалось на это небольшое усилие. В то же время глаза его лихорадочно сияли.

— О, благодарю тебя, как же я хотел пить! Но теперь я расскажу тебе, все как было, — сказал он.

Казалось, что в то же время как он был слаб и недвижен, он с трудом удерживался от того, чтобы говорить громко и до сбивчивости быстро, он пытался перейти на шепот и лишь временами останавливался, глотая воздух.

И он рассказал обо всем, что они увидели в башне, и о том, как нашли нетронутое огнем тело, и как он узнал в нем свою мать. Как вынес ее на поверхность, как она очнулась — и в точности передал ему все, что она сказала.

— Она откинула голову и больше не произнесла ни звука. А после кожа ее стала бледнеть и синеть, и на ней появились трупные пятна, когда же мы привезли ее на этот берег, трудно было поверить, что только что она еще говорила…

— Это чудовищно… — повторил юноша свои прежние слова, когда тот закончил рассказ.

— О да, и я не знаю, как мне жить дальше. Я не знаю теперь, кто я. Они все хотят видеть во мне сына этой ведьмы. И та хотела, чтобы я был ее сыном. Они хотели все, чтобы я не был сыном своей матери. Она завладела ее телом и преследовала меня, а я думал, отчего этот монстр напомнил мне знакомые черты! Ужас отравлял мне все мысли об этом городе. А она и правда была там. Низвергнутая, уничтоженная… Но все эти люди едины в том, чтобы даже не видеть во мне ее сына. Как я могу теперь жить и быть с ними? Как я могу оставаться в этом месте?

— Послушай, — юноша остановился, помедлил и после продолжил. — Но из того, что ты рассказал, следует, что это правда: ты действительно имеешь какое-то отношение к этой ведьме и к этому месту и не даром сюда попал. Я не знаю, верить ли в перерождения, но ведь мудрецы говорят, что это возможно… Однако все же, погибший царевич молил о том, чтобы никогда больше не родиться от этой женщины — и его мольба была услышана. И тогда вся эта история пошла по-другому. Ведь как бы то ни было, но он больше от нее не родился. И значит, значит, — даже если поверить, что это и вправду была твоя предыдущая жизнь, — то сам ты все же в любом случае — сын своей матери. Теперь же ведьма сгорела, так и не добившись возвращения своего сына, ты ускользнул от нее — и на этот раз остался жив и здоров, и счастлив, твоя же собственная мать умерла успокоенной и умиротворенной. Что же тогда заставляет тебя страдать?

— Но это была моя мать — и она лежала там в этом жутком подвале, придавленная обгоревшим монстром, все это время, пока я радовался жизни в этой цветущей земле…

— Скажи мне, ты давно в последний раз видел ее?

— О, давно, лет тридцать тому назад. Когда собирался переправиться в Азию…

— И с тех пор ни разу?

— Нет.

— А часто ли ты вспоминал ее?

— Я писал ей письма…

— А здесь, здесь, с тех пор, как попал на Ларес? — юноша склонился к нему, сжал его бессильную руку и спрашивал настойчиво. Но его собеседник молчал, не зная, что ответить. — Скажи, ты хоть раз вспоминал ее?

— Кажется, нет…

— А ее слова о том, что старая ведьма напомнила ей о тебе, не кажутся тебе странными? По-моему, она о тебе тоже не особенно вспоминала. Сколько я о ней слышал, она думала больше о власти, о царстве, о чем угодно, только не о том, что ты ее сын. Но не потому, что ты им не являлся, а потому что… потому что это очень по-человечески, совершенно не помнить друг о друге. Только старая ведьма напомнила тебе о том, что у тебя есть мать, а ей — о том, что у нее есть сын.

— И что же ты хочешь сказать?..

— Я хочу сказать, что у тебя нет причин для страданья. Ты обрел свою мать сегодня, а вовсе ее не потерял.

— У тебя есть мать?

— Да, как у всякого…

— Где она?

— Осталась на Земле, я полагаю, проклинать тебя за нашу

разлуку.

— О да…

— Когда-нибудь, если я встречу ее, я смогу убедить ее, чтоб она этого не делала.

— Ты часто ее вспоминаешь?

— До одного известного тебе дня я вспоминал ее все время, а после — нет, после я не вспоминал о ней ни разу.

— Неужели мысль обо мне смогла затмить в тебе даже это воспоминание?

— Но, Сариэ, моя мать только родила меня, а ты сделал меня всем, что я есть, к тому же трижды уничтожил меня — и позволил жить заново.

— Постой…

— Что?

— Как ты назвал меня?

— Сариэ — это же твое имя?

— Мне кажется, у меня раньше было другое имя…

— Но мне нравится это!

— Хорошо… Но все-таки, что же мне теперь делать?

— Я думаю, то, что она сказала.

— То, что она сказала?..

— Да, сжечь ее тело, отправив в море на лодке, и залить расплавленным золотом останки монстра. А потом — то, что ты задумал сначала: разровнять это место и построить храм.

— Как это хорошо звучит… Однако мне тяжело думать об этом сейчас. Пойди же, пойди, посмотри на ее тело, оно лежит в соседнем доме, там стоят стражи… Может быть, она мне приснилась? Или, может быть, она исчезла?

— Хорошо, я пойду посмотрю, — промолвил юноша, встал и направился к выходу.

— О нет, — крикнул Сариэ ему вслед. — Нет, не уходи.

Юноша повернулся и посмотрел вопросительно.

— Не оставляй меня сейчас.

— Хорошо, — он вернулся и вновь сел на постель, и вновь взял лежащего за руку.

— Утром посмотришь. Останься со мной, мне дурно, у меня жар.

— У тебя нет никакого жара, — сказал юноша. — Твой лоб чуть теплый. Это все только внутри…

— Не может быть, я это чувствую… И все же мне дурно.

— Тебе нужно отдохнуть.

— Да, конечно. Мне нужно уснуть.

— Да, спи, я побуду рядом.

— Но тебе тоже нужно лечь.

— Я не устал, я посижу здесь.

— О нет, нет, я не хочу, чтобы ты сидел надо мною всю ночь, тебе нужно лечь, не надо хранить мой сон.

— Хорошо, я лягу, если ты хочешь, — улыбнулся юноша, снял накидку и бросил ее на пол.

— О нет, пол каменный и холодный.

— Я могу взять одно из покрывал.

— Послушай, на этом настиле достаточно места для двоих, тебе незачем ложиться на пол.

— Конечно, достаточно, но ты лежишь посередине.

— Я не могу пошевелиться! Тебе придется самому подвинуть меня, чтобы улечься.

— Не можешь пошевелиться? Все ты можешь!

— Могу?

— Конечно. Ты просто не хочешь.

— Почему я не хочу?

— Не хочешь потому, что она не шевелилась. Она только говорила и не шевелилась. И тебе кажется, что ты тоже не можешь потому, что ты хочешь быть, как она.

— О нет, я не хочу быть, как она!

— Тогда двигайся, и я лягу.

Сариэ посмотрел на него взглядом загнанного зверя, но потом, с каким-то неимоверным трудом вытянув руку и опершись ею о край настила, медленно отодвинул себя к стене.

— Да, кажется, я могу почти все… — прошептал он с отчаянием.

— Почти? Нет, ты все можешь. Совсем все.

— Все? — спросил Сариэ медленно и грустно. — И даже закричать от боли?

— Конечно. Конечно, можешь. Но не хочешь.

— Мне кажется, однажды я хотел…

— Значит, не очень хотел.

— Не очень?.. — Сариэ печально усмехнулся.

Но юноша уже загородил едва разгоревшийся в углу светильник и теперь улегся рядом с ним на краю настила. Он дотронулся до его плеча и сказал:

— Отдохни. Ты пережил слишком тяжкий удар. Но завтра ты будешь здоров. Ты можешь все, я клянусь тебе. И я надеюсь, что ты этого захочешь.

Он закрыл глаза, улыбнулся, его пышные темные волосы упали на щеку, и, кажется, через несколько мгновений он уже спал мирным и тихим сном.

Сариэ смотрел на его очертания в темноте. Он сказал, что совсем не хочет спать? Ребенок, сущий ребенок. Но было так хорошо сейчас от того, что этот юноша был рядом с ним…

14

Когда утром он открыл глаза, солнечный свет едва пробивался сквозь щели под потолком, наполняя комнату мягким свечением. Он видел странный сон, удивительно странный сон. Может быть, это свет, упавший на его веки, вызвал в нем такой сон? А может быть, и весь вчерашний день был сном? Все эти воспоминания, к чему они были, откуда? Никого рядом не было, хотя скомканное покрывало лежало, еще хранившее, кажется, тепло человеческого тела. Свет, наполняющий каким-то матовым серебром пространство вокруг, действовал оживляюще. Сариэ подумал немного и наконец ему пришло в голову, что у него даже есть силы подняться.

Он поднялся и сел, встряхнул волосы и одежду, взял кувшин — там еще оставалась вода и чуть звенела внутри о тонкие стенки. Он налил воды в ладонь и поднес ее к лицу. Но образы сна еще стояли перед ним, окружали его, а он не понимал, что они значат.

В это время дверь снова открылась, и юноша появился на пороге. Он сказал, что принес немного еды, но что жители собрались вокруг, и тревожатся, и хотят видеть своего господина. Ему пришлось их успокоить: сказать им, что тот отдыхает и скоро, скоро к ним выйдет, и все будет хорошо.

«Как это странно», — думал Сариэ, глядя на него. А может, не случилось ничего? Он просто был болен, у него был жар…

— Ты видел ее? — спросил он, как будто надеясь, что его вопрос останется непонятым и без ответа.

— Да, — ответил юноша.

— Она все еще лежит там?

— Да.

— И как она выглядит?

— Не слишком хорошо…

— И все же?..

— Как выглядел бы труп, пролежавший несколько лет в сыром, но плотно закрытом подвале.

Сариэ помолчал. А может быть, они и нашли труп, а сном было все остальное?

— То есть так, как и должна бы была выглядеть? Как странно… Почему она все же вчера была живой? Мне ведь это не показалось?

— Нет, все видели.

— Почему она была живой? Скажи мне. Зачем это было нужно?

— Почему? — переспросил задумчиво юноша, подошел к нему и сел рядом на пол, глядя на него снизу вверх. — Я думаю, потому что она попросила богиню — ты ведь помнишь, она сказала, что это было последнее, о чем она просила богиню — увидеть тебя еще один раз. Я ее понимаю, ведь я сам об этом просил…

— Но почему она не могла просто умереть и ожить где-то в другом месте, ожить, как ты или я?

— Должно быть, эта женщина не могла больше жить. Не хотела. Тот царевич хотел — он хотел даже заново родиться от другой матери. Ты хотел, я хотел, а она не хотела. Наверное, даже боги не властны над нашими желаниями и не могут заставить жить вопреки воле… Как думаешь? Возможно, все, что могла сделать для нее богиня — позволить ей дождаться твоего появления.

— Богиня так добра, сказала она… Это были ее последние слова. Похоже, богиня выполняет любые желания, даже самые немыслимые.

— Я не думаю, что это так. Она выполняет твои желания и все, что желается ради тебя.

— Ради меня?

Сариэ вдруг совершенно неожиданно для себя улыбнулся этим словам. Почему он улыбнулся — странно? В прошлый раз он ужаснулся им. Он вздохнул и продолжил:

— Но иногда она делает это очень жестоко. Это чуть не убило меня вчера.

— Ты знаешь, — вдруг улыбнулся юноша ему в ответ. — Мне иногда кажется, что вы с ней чем-то похожи…

15

— Ладно, — сказал Сариэ, после долгого молчания. — Идем же, они нас ждут…

Его волосы были растрепаны, но тем только больше вились и светились на солнце. Он сказал:

— Мы должны похоронить эти тела…

И они положили в узкую лодку тело мертвой женщины, и укрыли его покрывалом, расшитым серебром, а лодку отвели подальше от берега и подожгли. И она сгорела, и дымок рассеялся над морем в легком тумане. И люди на берегу стояли, почтительно склонив головы.

И после они закопали в землю все обугленные кости — глубоко-глубоко в землю. Еще они выдолбили из камня прочный гроб и, вытащив несколько плит из пола башни, вырыли под ними дыру, и опустили в нее этот гроб. И рядом поставили печи, и наладили обширные мехи, и много-много золотых слитков принесли сюда, и из печей золотой поток пустили кипящей струей в этот гроб, и сбросили в него останки чешуйчатого чудища с лягушачьими лапами, и сверху залили пылающим сплавом до самого края, и закрыли крышкой, и погребли под землею.

16

Уже много дней прошло, но теперь все работы были закончены. Они стояли на берегу, Сариэ и его молодой друг, и ветер развевал подолы их платьев. Они стояли и смотрели на ребристую поверхность моря. Башни больше не было, остров был расчищен и ровен. Он возвышался над морем пологим холмом. Стальное небо нависало над ним, но воздух был теплым и приятным. Наконец, они двинулись прочь.

— Я хотел рассказать тебе кое-что еще… — произнес Сариэ.

— Расскажи!

— Я хотел рассказать тебе про свой сон.

— Сон?

— Я видел сон, той ночью, когда ты приехал, как раз перед пробуждением. Он мне показался странным.

— Что же в нем было?

— Меня в нем не было. Я видел женщину, которая шла на холм к храму. Она была красивой, но платье ее было разорвано, черные волосы страшно взлохмачены, а лицо ее было искажено злобой и, кажется, отчаянием. Она не была уродливой, но внушала отвращение. Она шла на холм и приближалась к храму. Ее лицо казалось мне знакомым. Я даже знаю, на кого она была похожа — на тирийскую царицу, у которой я гостил однажды, перед тем, как безумие охватило меня и я покинул свой лагерь. Она тоже была красива, но омерзительна, я помню, как я ненавидел ее, хотя не помню за что. Я помню, она звала меня в какой-то тайный храм, где обитало чудище, кажется, дракон, но не помню, пошел ли я с нею. Хотя я отвлекся — потому что женщина во сне была похожа на эту царицу. Она шла на холм и что-то непрерывно говорила, она произносила какие-то заклятия, она вздымала руки и лицо к небу и изрыгала из себя вопли, так что было понятно, что она обращается не к богине, но к какой-то иной силе, а на холм идет, даже не видя перед собой дороги. Но когда она остановилась у храма и взглянула, я проследовал словно бы за ее взглядом, и там внутри было нечто, ты знаешь, нечто завораживающее и прекрасное, настолько, что это даже невозможно представить. Я помню только ощущение умопомрачительной красоты, от которой охватывал ужас и в то же время разливался какой-то сладостный восторг, и еще возникало какое-то странное чувство, что видишь то, что невозможно видеть. И вот, женщина увидела эту непредставимую красоту и умолкла, крик остановился на ее губах, она смотрела пораженно. Но в это время словно небо разорвалось, и огромный змей появился в вышине, с огненною зияющей пастью и на золотых крыльях. Он явился, должно быть, в ответ на ее заклятья. Он низвергся на нее и охватил ее, и проник в ее лоно в какой-то чудовищной похоти. И она, поддаваясь его напору и принимая его, все еще смотрела, смотрела, смотрела не отрываясь на эту невыразимую красоту, и лицо ее наполнялось одновременно нестерпимым злорадством и нестерпимой болью. И когда чудище оторвалось от нее, поверженной на землю и растерзанной, оно подняло шею и обернулось, и разинуло пасть, и выдохнуло поток огня внутрь храма. Мне показалось, что там, в проеме, мелькнула тень человека, но она тут же исчезла в огне. И невыразимая красота внутри тоже поблекла в этом потоке и словно бы улетела, но на ее месте осталось только спокойное чуть улыбающееся каменное изваяние. После же дракон взмыл в небо и скрылся из виду. А женщина все еще лежала в крови и лохмотьях, с разметанными волосами, у порога. В этот миг лицо ее было спокойно, и какой-то странный свет падал на него, как будто бы затуманивая или стирая отпечаток злобы с ее черт. Но я как раз проснулся и увидел, что свет солнца сквозь щель падает прямо на мои глаза, он, должно быть, и разбудил меня.

Он умолк.

— Да, это странный сон, — отозвался юноша. — Но мне он напомнил одну историю.

— Какую же?

— Историю, которую я услышал недавно от старухи в деревне, когда отправился туда за молоком. Я полюбил ходить к пастухам и говорить с ними, потому что ты ведь велел мне выучить здешний язык. Вот я и ходил поупражняться. А им нравилось то, что я, должно быть, с очень большим восторгом обо всем отзывался, и они с удовольствием рассказывали мне много всяких сказок про эти места, одна запутаннее и загадочнее другой. И вот однажды при одной старухе я сказал, кажется, что изваяние богини в храме очень красиво. А она усмехнулась и вдруг ответила: а поговаривают, что между тем в нем и следа нет той красоты, которая сначала была. Только от красоты этой добра никому нет, и если она появляется где, то лишь беду с собой несет, а кто возжелает ее и в гордости возомнит, что может ее увидеть — тому будет смерть. Как, сказала она, случилось с великим мастером, который работал здесь и сделал изваяние богини, и в нем уловил саму божественную красоту — только никто ее так и не увидел, потому что огонь сошел с неба и сжег его, а статуя, искупавшись в этом огне, стала просто статуей и ничем более. И это было как раз в тот день, когда ведьма, тогда еще молодая, пришла в город. И этот огонь, сказала старуха, был чудищем, сошедшим к ней на ее заклятия, и в тот же день зачат был злополучный царевич, который был прекрасен и красота его погубила, а все отпрыски ведьмы до тех пор были один уродливее другого. Так что, сказала она, красота-то опасна, ее бы опасаться нужно и бежать от нее подальше, когда она слишком велика, потому что божественное — оно не для человеческих глаз. Правда, когда я ее спросил, откуда же такая история, если той красоты никто так и не увидел, кроме, может быть, самой ведьмы, и мастер, создавший ее, сгорел, она призналась, что все эти легенды сочиняют местные сказители, так что это вовсе не правдивая история, а просто сказка.

— Или они к ним приходят во сне… — произнес Сариэ задумчиво. — Странно это, когда людям начинают сниться одинаковые сны. Спасибо тебе, что ты мне о ней поведал: эти люди боятся меня и не рассказывают своих сказок. Здесь, похоже, все — одни сказки и, кроме сказок, ничего нет. Может, бежать надо, как и от божественной красоты, от самого этого места, где нет ничего, кроме сказок, а уж тем более — когда тебя всеми силами пытаются превратить из их слушателя в их героя… Однако я еще побуду: город надо отстроить. Негоже бросать сказку на середине.

— Да, ты прав, негоже. Побудь здесь еще.

— Побуду, так что еще встретимся. Спасибо, что ты приехал ко мне. Не знаю, что бы я делал без тебя: ты как будто вытащил меня из глухой трясины. Может быть, я даже пока не сойду с ума.

— Ты бы справился и сам. Ты со всем можешь справиться, я уверен. Только медленней. Но я рад, если смог помочь.

— Если я буду справляться сам так мучительно и медленно, как раньше, от меня может просто ничего не остаться. Так что с другом лучше. А при этом я так и не знаю, как тебя называть! Назови мне все же свое имя.

Юноша пожал плечами и улыбнулся скромно.

— А я как-то и не думал об имени. Старое я и сам забыл уже почти, а о новом не подумал. Да разве это так важно? Можно жить и без имени. Если я понадоблюсь тебе — ты точно знаешь, где меня искать. Мне ни за что не хочется покидать уже этих мест. Меня так завораживают здешние сказки, что я слушал бы их и слушал. Но все-таки я только слушатель, а не участник, поэтому, наверно, мне с ними и легко…