Очерки истории Ларес

II. И вновь охота к перемене мест: новый правитель для цветущего города

1

За множеством дел дни и месяцы пролетали быстро. Прошел год и другой, и третий — с тех пор, как Сариэ обосновался в городе. Различие зим и весен в здешнем мягком климате не так уж бросалось в глаза, хотя деревья цвели и плодоносили, а иные по осени сбрасывали листья. Однако легкий ветерок подхватывал их и уносил к морю, и даже теплая накидка была не нужна. Но сегодня все же можно было заметить эту смену лет, ведь жители, собрав урожай, весело праздновали наступление нового года. Песни лились над улицами и над высокой набережной, и над волнами. И странно, но вдруг среди этого веселого кружения он различил знакомый, чуть печальный и надтреснутый, словно залетевший из далекой степи свист: это задумчивый мальчик, уже подросток, играл на глиняной птичке-свистульке. Надо же, он даже до сих пор не забыл и не потерял ее…

Сариэ поднялся по широкой лестнице, мягким полукругом уводящей от набережной к взбирающимся по пологому холму домам. Они были каменными, красивыми, с большими плоскими крышами, окаймленными резными решетками. Внизу вдоль стен там и здесь разрастались шапки цветов, а стены украшали факелы, теперь в наступающей темноте протянувшиеся как яркое мерцающее ожерелье, надетое на город, вдаль и вверх, туда, где строения прерывались и открывалось море, а среди ночной темноты, как драгоценный камень, на этом ожерелье горел в вышине большой и яркий огонь — маяк, сооруженный на самом верху нескольких колоннад высокого строения и встречающий корабли и лодки, входящие с моря в реку, — это был храм богини, прекрасный и просторный храм, сооруженный на острове на месте разрушенной башни, изящный, но прочный, открытый всем волнам и ветрам, но не ждущий от них никакой беды.

Дойдя до самого конца лестницы, где парапет закруглялся и упирался в стену, а дальше берег уходил в сторону и вновь опускался вниз, к городу, Сариэ остановился. Здесь было тихо: зная, что он живет здесь, жители старались не беспокоить его лишний раз. Округлая площадка перед просторным входом была кропотливо выложена камнями, расходящимися по спирали к длинным каменным скамьям, застеленным коврами, примыкающим к самому парапету. Между ними в больших глиняных чашах цвели цветы и стоял небольшой выдолбленный из камня столик.

Из темной глубины помещения навстречу Сариэ вышла улыб­чивая раскосая немолодая женщина с волосами, завязанными длинным шарфом с кистями, и спросила хриповато и просто:

— Что хочешь, господин?

Он посмотрел рассеянно, потом ответил:

— Принеси мне вина…

Она исчезла в помещении, но через некоторое время вернулась, неся на подносе кувшин и чашу, поставила перед ним на каменный столик, улыбнулась и вновь ушла.

Он наполнил чашу и поднес к губам, по-прежнему глядя вдаль, туда, где на маяке сиял огонь. Храм был почти достроен, почти закончен, оставалось совсем чуть-чуть — и можно будет уже, торжественно перейдя через широкие мосты, всем городом, многолюдным и ярким, взойти к нему, заполнить благоговейною толпою остров, войти в алтарь и совершить первое ритуальное сожжение в честь наступившего года, нового урожая и милостивой зимы… Храм был высок и светел, множество колонн поддерживали перекрытия уходящего вверх свода. Старый перс построил его и ухмылялся в космы своих усов не без гордости. Он говорил, что подобного этому чуда не было никогда даже на священном холме в Вавилоне — до тех пор, пока он не был разрушен. О, он был разрушен?.. Где-то в памяти замерцал и угас туманный образ однажды виденного им и отчего-то вовсе не приглянувшегося ему места. Зачем и кто разрушил его? Увы, теперь ему было жаль, что он бросил тогда этот город без попечения. Но это было так давно и так далеко… Старый перс, однако, отнюдь не выглядел несчастливым. Он сказал, что объездил весь мир и в этом своем творении использовал не только древнее искусство своего народа, но и прекрасное, светлое искусство греков. Да он и говорил по-гречески, хоть и кое-как, другого языка, чтоб поговорить между собою, у них и не было. И он продолжал свое рассуждение: хоть кругом и идут войны, но как хорошо, что теперь народы не чужды друг другу. Если бы только еще прекратились ссоры из-за того, кому должна принадлежать власть! Однако это-то извечная беда, и такие ссоры никогда не прекратятся. Так что слава и благодать земле Эргинии, столь далеко отстоящей от этой борьбы, словно некий рай на краю мира…

Храм был просторен, высок и светел. Пару дней назад Сариэ посетил его. Совсем пустое помещение, только колонны и золото, золото и колонны, и высокий алтарь. Там нет изображения богини, но он сказал, что его и не нужно. Пусть статуя будет все же одна. Отчего бы богине не быть в нем повсюду? Везде, среди этих колонн, этих лабиринтов?.. Он был там вчера, он был там один, он остался, когда все вышли, задержался внутри, он ходил между колонн, и в пустом пространстве шаги отдавались гулко, и скрипел еще не до конца выметенный песок. И он бегал среди колонн, и он звал ее, тихо-тихо, и ему показалось, что где-то в вышине отдавался легкий смех. Может, просто эхо от его шепота? А может, он не заметил, что смеялся сам?..

2

Шаги, раздавшиеся рядом, отвлекли его от мыслей. Это Огга поднялась по лестнице и подошла к нему.

— Ты сторонишься общего веселья? — спросила она.

— Я устал, Огга…

— Конечно: ты сделал так много — немыслимо много за столь малое время. Построил прекраснейший город, к которому тянутся со всех концов мира люди… Но теперь уже все работы закончены — как раз время для отдыха и праздника.

— Да, теперь все работы закончены, и все, что я чувствую, — я устал.

Из глубины помещения вновь вышла женщина с замотанны-

ми в ткань волосами, подошла и поставила на поднос вторую чашу.

— Здравствуй, Огга, — сказала она, наливая в чаши вино.

— Здравствуй, — отозвалась Огга. — Спасибо, сестра.

— Рада тебя видеть. Что-нибудь вам принести еще?

— Нет, нет, ничего не нужно.

— Что ж вы стоите? Такие пушистые ковры — зачем стоять, когда можно сесть?

— Да, правда, — улыбнулся Сариэ. — Давай сядем, Огга.

Некоторое время они сидели молча, вслушиваясь в тихий плеск волн внизу, смешивающийся с далекими и почти неразличимыми отсюда звуками праздника.

— Хорошо, что они служат тебе.

— Помогают мне, да. Они живут в домике позади, который выходит на внутреннюю улицу: эта женщина, ее муж и мать. Избавляют меня от всех забот.

— Это естественно для правителя, что ему служат.

— Я не просил их, но это правда удобно.

— Ты не хочешь быть правителем и получать это по праву?

— Не хочу.

— А народ хочет тебя им видеть.

— А я не хочу, да, правда: я не хочу.

— Почему?

— Я устал, я говорил уже…

— Но ты все-таки на самом деле правишь здесь.

— И потому устал. Сейчас, когда все завершено и спокойно, я бы отдал это право кому-нибудь другому.

— Но кто же согласится?

Сариэ засмеялся:

— Какое-то удивительное место, где так хорошо, что никто не хочет власти. Был бы еще в мире хоть один такой уголок! Послушай, неужели нет честолюбцев или недовольных, которые бы желали потеснить меня в сторону? Прежде я только и сталкивался, что с заговорами, завистью и грызней.

— Конечно, есть недовольные и честолюбцы, особенно среди тех, кто приезжает издалека. Всегда говорят, что сделали бы иначе. Но после теряются, смиряются и трудятся со всеми.

— Интересно — чем они недовольны?

— В основном тем, что боятся соседей. В дальних странах, откуда они и едут, поговаривают много о том, что наши земли слишком богаты.

— И что же они едут сюда?

— Чтобы посмотреть и убедиться.

— А после?

— Остаются и не хотят возвращаться.

— И переживают, что те, кого они покинули, нападут и захватят эти земли?

— Да.

— А может, тоже просто захотят остаться?..

— Может быть.

— Ну так пусть остаются, не жалко…

— Потому недовольство и спадает. Да притом никто не понимает, кто именно правит. Тебя видят, но ты же почти не отдаешь приказов, вроде как все само собой. И каждый, кто хотел бы подняться до власти, не знает, собственно говоря, куда.

— Ну вот, а ты говоришь — править. Прямо сам завидую себе — как это я так мудро придумал? — сказал Сариэ, и в лице его при этих словах словно что-то болезненно дернулось. — Хорошо жить среди не иссякающего богатства: некому не на что претендовать.

— Да, ты прав. Но все же я кое о чем хотела с тобой поговорить.

— О чем же?

— О том, что, может быть, опасения, которые я упомянула, не так уж пусты.

— Что ты имеешь в виду?

— Если какое-то войско придет сюда, чтобы захватить нас, мы будем беззащитны.

— Отчего?

— У нас нет воинов, нет оружия, нет даже стен.

— Ну, стены… Стены не такая уж надежная защита от войска. Впрочем, как и оружие, и воины…

— Что же тогда?

— Ничего. Если придут захватить — зачем им мешать?

— Но… — Огга посмотрела недоуменно и замолкла.

— Ну ты сама говоришь, — продолжил Сариэ. — Здесь же даже никто не правит. Огромная богатая страна, полная довольных людей и цветущих садов, лежит себе на земле ничья… Почему бы кому-то и не завладеть ею?

— Но будет ли она такой богатой и счастливой, если это произойдет?

— А что ей помешает? Какие-то люди придут и просто останутся здесь.

— Это могут быть дурные люди.

— Ты думаешь, богиня допустит сюда дурных людей?

— Иногда люди идут наперекор воле богов.

— Тогда она поможет нам одолеть этих людей.

— Даже целую армию?

— Почему нет? Ты знаешь, когда мне случалось воевать, я всегда одерживал победы. Я ни разу не проиграл ни одной битвы. Почему же ты думаешь, что я проиграю теперь?

— Когда ты воевал, у тебя, должно быть, у самого было войско.

— Было. Но знаешь, у многих весьма великих людей были весьма великие войска. И кроме того, у них было великое искусство. И они иногда выигрывали, а иногда проигрывали. А я не проигрывал никогда. У меня не было особенного искусства, а мое войско однажды отказалось идти со мною. И я тогда испугался, я не решился идти один. А теперь думаю, что это не такая уж плохая идея. Если я никогда не проигрывал без искусства, отчего я проиграю без войска?

— Не слишком ли ты самоуверен? Боги не любят самоуверенности…

— Я самоуверен? О нет, что ты. Самоуверенный человек верит в свои силы — в свое войско и в свое искусство. Он накапливает и пестует их. А я нет… Я совершенно в них не уверен. Мало того, я говорю тебе: у меня просто нет, совсем нет ни войска, ни искусства, ни каких-либо сил. Во что же мне верить? Так что я верю богам и не хочу суетиться…

3

Однако их что-то беспокоило. Их что-то сильно беспокоило, хотя никто не смел ничего предпринять. Старейшины собрались и пришли к нему.

— Господин, мы опасаемся…

— Чего?

— У нас нет оружия, нет войска…

— Зачем вам войско? Вы собрались в поход?

— Нет, конечно, нет, но мы беззащитны.

— Но кто же вам мешает? Вы строите дома, вы строите корабли, вы делаете все — сделайте оружие, научитесь воевать, кто же вам мешает?

— Ты этого не хочешь.

— Я? Так вам нужно мое желание? Я хочу.

— Научи нас.

— Как? Милые друзья, я умею не больше вашего.

— Едва ли! Ты умеешь все.

— Я умею кое-что. Я умею захватывать города — хорошо умею. Но я не умею оборонять их. И научить не могу. Вставайте и обороняйтесь. Было бы от кого.

— Сариэ, — сказала Огга, подошедшая к ним издали. — Большой отряд конных воинов видели неподалеку от Эргинии.

— А! Так значит, разведку отправлять вы умеете и без моего желания? Ну что же, я этому рад.

— Что, однако, мы будем делать?

— Что? То, что и собирались: завтра утром освящать храм богини.

— Но если они придут?

— Если они придут — это будет прекрасно: вы же только что говорили, что вам нужно войско, так как сами вы воевать не умеете. Если войско идет сюда — не исполняет ли это ваше желание?

4

Он повернулся и пошел прочь, дернув плечами немного нервно. Кто бы ни шел там, будь их хоть миллион человек, он знал, что он справится с ними: он просто убедит их, и они сделают все так, как ему будет нужно. Он был уверен. Однако он ждал чего-то, ждал словно чуда. Но все же сейчас суть была не в этом, суть была в том, чтобы всем вместе войти в храм.

Толпа была пестрой и торжественной. Она заполнила остров, протянулась по берегу и вдоль мостов, собралась под колоннадами, и вслед за своим предводителем вошла под звенящий свод. Сквозь прорези в стенах, поднимающиеся вверх и ажурно отделяющие строение от башенки маяка на головокружительной высоте, косыми лучами падал свет.

Странно было только, что юноша-жрец не приехал: он обещал. Был ли в этом дурной знак или добрый? Почему он не приехал? Впрочем, может быть, просто за ним никто и не посылал. Было бы лучше, чтобы он приехал и провел всю эту церемонию, все это жертвоприношение. Сариэ не хотел это делать сам. Он привел их за собою, он возглавил процессию, но он не хотел ничего говорить и делать. Мог, но не хотел. Впрочем, это сделает Огга — кто как не она?

Да, она прекрасно справилась с этим, она сказала красивые слова, и уже приношения горели на алтаре, они загорелись легко, и светлое пламя поднималось высоко вверх, рассыпая искры, а дым устремился под самый свод, едва завиваясь, словно танцуя среди лучей, распался в пушистое облако наверху и вдруг в одно мгновение рассеялся, улетев сквозь отверстия под крышей.

Как красиво! О да, это было красиво. Сариэ отыскал глазами в толпе старого перса и улыбнулся ему. Богиня приняла дары, она по-прежнему была благосклонна. Без сомнений, она была благосклонна. Но все же это старик-архитектор выстроил помещение так, что легкий ток воздуха подхватывал дым с алтаря и уносил его прямою струей кверху.

5

Вечером, в темноте, он вновь стоял один на округлой площадке возле широкого проема своего жилища, глядя на море. На подносе перед ним стояло две чаши, и из серебряного кувшина он медленно налил вино в одну, а потом в другую. И вновь замер, глядя вдаль. Неясно, сколько прошло времени, пока на лестнице он не услышал шаги. Шаги раздались и затихли, но он по-прежнему, не двигаясь, смотрел, чуть наклонив голову, куда-то в пространство перед собою. Его платье мягко спускалось почти до земли, и длинные волосы, небрежно схваченные сзади, вились по плечам.

Шаги затихли. Кто-то пришел и остановился позади него, кто-то пришел и стоял молча. Наконец, голос, негромкий, но твердый окликнул его:

— Александр!

Он не двигался. Он закрыл глаза. Потом вновь открыл их и поднял голову, как будто еще не веря. После ответил:

— Здравствуй, отец! — и только теперь обернулся.

Он обернулся и посмотрел на невысокого человека, темноволосого, темноглазого, одетого в одежду странника и глядевшего на него чуть прищурившись.

— Здравствуй, сын, — отозвался тот. — Давно мы не виделись…

— Да, слишком давно, — ответил Сариэ.

Он взял одну из чаш, наполненных вином, и протянул ее

вперед.

Человек, стоявший перед ним, вглядывался в него, вглядывался долго, потом сделал шаг навстречу, принял чашу из его рук, поднес к губам и осушил до дна.

— Да, слишком давно, — сказал он. — Ты изменился.

— Ты тоже.

— Ты, кажется, поседел?

— Возможно… Зато ты смотришь двумя глазами — я этому рад.

— Да, как оказалось, из смерти можно извлечь некоторую выгоду.

— Ты прав, — ответил Сариэ. — Ты давно в городе?

— С утра. Я видел твою церемонию. Думал, ты будешь жрецом…

Но Сариэ покачал отрицательно головой. Он подошел к входу в дом и позвал:

— Здесь кто-нибудь есть?

— Иду-иду, — послышалось издалека.

Наконец, улыбчивое смуглое лицо показалось из темноты.

— У меня гость…

— О да, я сидела с подругами. Так сегодня торжественно было! Мы никак не можем отойти от восторга. Сейчас я принесу сюда воду, вино и еду. У нас есть разные кушанья, гость будет доволен. Может, если дорога дальняя была, я согрею воды, чтобы искупаться?

— Да, быть может… Согрей…

— Хорошо, господин!

Она убежала и тут же вернулась, чтобы усадить гостя на мягкие покрывала, предложить ему воды, омыть ему ноги, принести еще вина и расставить яств на больших тонких глиняных блюдах.

— Спасибо тебе, — сказал Сариэ, а она чуть склонилась, улыбнулась широкой улыбкой и вновь убежала в темноту проема.

Гость с наслаждением вытянул вперед ноги, освобожденные от сандалий, уже порядком за день ему надоевших, потянулся и произнес:

— Хорошо же здесь у тебя. Доброе место. Немудрено, что ты так добр даже со своими рабами…

— Это не рабы, — ответил Сариэ.

— А кто же?

— Просто местные жители. Семейство живет здесь рядом и взялось прислуживать мне. Мне ведь недосуг заниматься домашними делами. Так что это хорошо. А рабов у меня нет. Да и вообще ничего нет.

— Ничего нет? Кроме страны, о богатстве которой ходят легенды…

— Да, верно. Ее и достаточно.

— Это кажется странным, но я тебя понимаю: глупо владеть чем-то там, где нет ни в чем недостатка.

— Да, ты верно меня понимаешь.

— И однако, тебе удалось завладеть самим этим местом. Можно лишь позавидовать тебе!

— Должно быть, — Сариэ чуть улыбнулся. — Когда я приехал сюда — это было лет пять назад — здесь не было ничего, только голая пустыня, несколько развалин и сотня тощих уродцев вместо жителей. Так что, может быть, хоть даже я и изменился, но все еще чего-то стою…

Гость помолчал, отведал кушаний, отхлебнул вина, вновь откинулся на покрывалах и спросил:

— Ты знал, что я здесь?

— Нет.

— Странно. Мне показалось, что ты меня ожидал.

— Нет, я не знал, что ты здесь.

— Ты узнал меня по голосу, не обернувшись, и даже приготовил для меня вторую чашу?

— Да, я узнал тебя. Быть может, потому, что я хотел тебя видеть. Но не ожидал.

— О тебе ходили слухи — точнее, не о тебе, а о неком загадочном правителе Эргинии, о мифическом жреце из храма, — как о пророке, который знает все. Я даже подумал сейчас на какой-то момент, что, может быть, это правда…

— Нет, слухи, когда они уходят далеко, становятся неправдоподобными. Я просто хотел тебя видеть. Я думал о тебе.

— Ты думал обо мне и хотел меня видеть! Как странно — отчего?

— Должно быть, скучал.

— Ну что же, это похвально — сыну скучать о своем отце. Хотя, казалось бы, за столько лет мог и отвыкнуть, и позабыть.

— Но не позабыл.

— Что удерживает воспоминание?

— Ты мой отец — что еще ты хочешь узнать?

— Кое-что хочу.

— Тогда спроси.

— Ты убил меня?

— Нет.

— Нет?

— Нет, отец, я тебя не убивал.

— Но ты хотел моей смерти?

— Нет.

— Нет?

— Нет. Ты знаешь: не время и не место скрывать. Но я не хотел и даже не думал об этом.

— Странно…

— Почему же странно? Потому что было бы разумно мне хотеть твоей смерти и убить тебя? Ты думаешь так, потому что сам находишь это таковым?

— Нет, я не думаю, что это разумно.

— А между тем это было бы разумно. Но… Ты знаешь, почему я этого не хотел и не сделал?

— Почему же?

— По глупости. Просто не пришло в голову. Ни разу. Ты переоценил меня, выдвигая обвинение. Я был ребенком, вбившим себе в голову, что он лучше всех и что он должен покорить мир. И наивно полагавшим, что мир — это такая небольшая вещица, которая очень быстро закончится. Но, кроме того, в моей голове было все, чему положено быть в голове у ребенка: я чтил отца, друзей и свою страну, каких-то героев из сказок и непредставимо что еще. Так что, сколько бы я ни завидовал твоим успехам, мысль об убийстве мне в голову не приходила.

— Оно было выгодно тебе, и ты им умело воспользовался.

— Умело? О, если бы умело. В чем умение? Я вовсе не представлял, что делать, а между тем я делал нечто такое, чего не делал никто. И не было никого, кто бы мог дать мне совет. Никого, кто бы мог хоть чем-то помочь, но лишь те, кто пытался мне помешать. О боги, если бы только вся эта власть досталась мне позже, когда я был бы хоть чуть умнее, это было бы мне сток­рат выгодней.

— Но кто же меня убил?

— Я не знаю. Мать говорила тогда, что она, но я ей не верю. Она это говорила из ревности, но она бы не стала убивать. Я думаю, кто-то, кто видел, что я слишком глуп, и не верил, что я смогу продолжить твое дело.

— Ну что же, тогда я могу считать, что ты отомстил за меня убийцам?

— Похоже, что так.

— Любопытная мысль. Надо будет ее обдумать. Видимо, просто мне никогда не приходило в голову сомневаться в твоих силах.

— Да, я заметил. Ни ты, ни мать не сомневались в них настолько, что я сам так до сих пор и не научился это делать, — Сариэ вновь улыбнулся, встал и, облокотившись о парапет, стал вглядываться в темную даль моря, расстилающегося под ночным небом, постепенно все гуще покрывающимся звездами, зажигающимися где-то там, далеко за мерцающим огнем маяка.

6

Они помолчали.

— Ты встречал ее здесь? — спросил Сариэ.

— Кого?

— Царицу Олимпиаду.

— Нет, не встречал и не стремился к этому.

— Может быть, она еще на Земле?

— Нет, не так долго, с ее характером. Она уже появлялась на Ларес.

— Ты слышал о ней?

— Да, слышал кое-что. Она появилась, попробовала отвоевать себе трон у тогдашнего царька, но, как всегда, безуспешно. А потом неожиданно исчезла — и больше ее никто не видел.

— Давно это было?

— Уже давно. Лет семь или восемь назад.

Сариэ смотрел вдаль. Он даже не знал, зачем он спрашивал об этом. Может быть, он надеялся, что сейчас какая-то иная правдивая история, рассказанная ему Филиппом, разрушит то былое воспоминание и позволит стереть его из сознания, как кошмарный сон. Но слова Филиппа только подтверждали возможность того, что случилось. А если это было правдой, то и ее рассказ о драконе или морском змее мог быть правдой. А значит правдой могло быть то, что человек перед ним — не его отец, а сам он — отродье какого-то неведомого чудища…

Его гость подождал немного, но, решив, видимо, что не стоит больше бередить в сыне воспоминания о матери, вернул разговор к прежней теме.

— Прости тогда, что я подозревал тебя. Мне, просто, видимо, обидно было думать, что я столько усилий потратил на то, чтобы укрепить страну и обучить войско, а тебе все досталось готовым и так легко. И только когда ты вдруг бежал из своего лагеря и больше не появился, я понял, что тебе было тяжело.

— Я бежал, да… Никогда не хотел об этом вспоминать. А ведь это, наверное, выглядело нелепо. Чем это могли объяснить?

— Тем, что ты потерял разум.

— Такой жалкий конец такого блестящего правления…

— Отнюдь нет. Когда ты исчез, все как-то дружно поняли, что тебя недооценили и стали винить себя в том, что это послужило причиной твоей болезни…

— Увы, я не слишком хорошо помню то время. Я действительно потерял разум.

— Да, ты делал странные вещи, метался из города в город, казнил направо и налево друзей, а потом миловал злейших врагов, решил отдать Вавилон Дарию, решил сделать Тир, который дважды до тех пор сжег, своей столицей, а вместо этого восстановил в правах законного правителя и буквально спас его из лап его коварной жены, вдруг сам задумал жениться на простолюдинке — и тут же забыл о своем решении. До какого-то момента это все казалось просто неумеренностью и буйством…

— Постой, я собрался жениться?

— Говорят, что так.

— Я этого совершенно не помню.

— Мой бедный мальчик, увы.

— Постой, постой, кто она была?

— Все, что я слышал, — что это был предел нелепицы, что в этом уже можно было увидеть недобрый знак. Какое-то тщедушное бледное создание с длинными светлыми волосами.

— Девушка с длинными светлыми волосами?.. — Сариэ вновь опустился на скамью и посмотрел на гостя почти испугано.

Какое-то очень смутное воспоминание мелькнуло в нем. Какая-то пещера, скалы, темный свод, девушка с ведром воды в руке в неясном свете утра… И странный ужас, какой-то непонятный ужас, встающий над этим всем из тьмы. У жрицы богини, соблазненной погибшим царевичем, тоже были длинные светлые волосы. И наконец… Он нервно сжал в кулаке прядь своих волос, скосив на нее глаза. Потом отпустил и прижал ладонь ко лбу.

— Ладно, я не помню. Скажи, что случилось после того, как я исчез? Я помню, что я однажды был взбешен и ускакал из лагеря на коне ночью, а Гефестион последовал за мной. Видимо, я уже не вернулся?

— Нет, ты не вернулся, вы оба не вернулись, и вас не смогли найти. Как будто вы растворились. Потом думали печально, что вы где-то погибли в пути. Хотя это казалось как-то не вяжущимся с мыслью о тебе.

— Что стало с моим царством и с моими воинами?

— Ничего особенно, то же, что было. Раздоры начались, неурядицы, потом азиаты пошли в наступление снова, но тут уже я помог немного против них. У персов у самих нет согласия. Да и они слишком напуганы. Больше не смеют мнить себя хозяевами на этой земле. Так что тебе все твои люди благодарны за достигнутое равновесие. И мучительно грезят о том, что, может быть, ты не погиб.

— Грезят о том, что я не погиб?..

— Да, мальчик мой, именно так. Никто не знает, что ты здесь. Или скорее так: никто не знает, что тот, кто царствует здесь, — это ты.

— Почему, однако?

— Слишком несхожий образ. Трудно узнать тебя в сказках о прекрасном и милостивом пророке-жреце с белоснежными волосами до пояса, правящем золотым городом среди покрытой цветущими садами земли, где не знают ни войны, ни оружия, ни лжи, ни воровства, ни зависти, потому что ни в чем не испытывают недостатка… Такие легенды часто ходят о дальних странах, а об этой Эргинии их складывали уже давным-давно. Однако я видел людей, весьма несчастных и измученных, которые уверяли, что на собственной шкуре узнали все «прелести» этих мест, потому что были здесь несколько лет назад в тяжелом рабстве и не видели ничего, кроме нищеты, страха и развалин.

— Ну что же, я их понимаю… Однако как же ты нашел меня тогда? Отчего сюда пришел? И я догадываюсь, ты пришел не один…

— Нет, не один, со мной пара сотен вооруженных всадников, а среди них есть и те самые люди, которые еще недавно наблюдали здесь пустыню. Теперь они смотрят по сторонам и изумляются. Я оставил их рядом с храмом на холме, где нас встретил твой юный и восторженный друг, также немало нас подививший. Селяне, сперва испугавшиеся, увидев его радостные приветствия, успокоились и теперь потчуют их с дороги и развлекают рассказами о тебе.

— Ясно. Ну что же, наговорят уж они историй. Но скажи тогда, что все-таки вас сюда привело?

— Привело нас желание найти тебя. Потому что появился некий человек, который, вместо всех сказок и легенд, просто пришел и сказал, что правитель Эргинии — это ты.

— Значит, кто-то все-таки меня узнал?

— Да. Но я расскажу по порядку. Возможно, тебе будет интересно послушать о кое-ком еще.

— О, я о многих хочу услышать, и весь — внимание.

7

— Итак, из тех людей, которые видели тебя в этих краях, хотя и не знали, что с тобою сталось, и также жаждали найти тебя вновь, первым был твой друг Гефестион.

— Гефестион!

— Я вижу, его судьба тебе по-прежнему небезразлична.

— О, я видел его в последний раз связанным и лежащим ничком в пыли — и ничем не мог ему помочь потому, что был в том же положении. И сердце мое замирало от тоски всякий раз, как я думал, что с ним могло произойти после.

— Ну что же — ничего сверхъестественного. Его продали в рабство и увезли отсюда очень далеко, но через пару-тройку лет ему все же удалось бежать. Где искать тебя, он не знал совершенно, потому что не знал толком, где вы странствовали и где вас схватили, поэтому он просто отправился к западу, к знакомым краям, и по мере продвижения действовал весьма успешно, так что я столкнулся с ним, заметив непривычное волнение на своих северных границах, у берегов Понта — и оказалось, что он управляет там крайне выгодно расположенным укреплением и контролирует перемещение кораблей через пролив. Мы с ним очень дружески пообщались. Он рассказал о ваших странствиях и убедил весьма уверенно, что мне не стоит держать на тебя обиду, а напротив, стоит попробовать тебя найти. Я пообещал, что, если только мне что-то удастся узнать, я ему немедленно сообщу. Однако вскоре дошли слухи, что он сел на корабль и куда-то уплыл — и больше я о нем ничего не слышал.

— Увы, значит он не пришел с тобою? Конечно, если бы он пришел, он был бы уже здесь. Но я рад по крайней мере, что последствия той ужасной встречи для него минули, и он смог выбраться без потерь…

— Да, это правда, он выглядел весьма бодрым. Чего нельзя сказать о следующем вестнике и, видимо, одном из тех самых людей, с которыми вам в тот раз довелось встретиться. Ибо в один прекрасный день конь привез к воротам города, где я тогда находился, всадника, едва державшегося на его спине и почти безумного. Он выкрикивал что-то словно в бреду о каком-то убогом и мрачном городе на берегу далекого моря, о страшной башне, ужасной ведьме, о хищных птицах, будто бы расклевавших его заживо, и главное — о том, что ты в беде и тебя нужно спасти. А я знал этого человека. Правда, я не видел его несколько лет и думал, что уже не увижу — хотя бы потому, что он не посмеет вернуться. Но еще чуть раньше он прислал ко мне своего друга, совершенно сбитого с толку, утверждавшего, что он уже умер и воскрес, и Филота спас его, и отправил назад. А потом он повинился и рассказал о том, как они встретили тебя, и обо всем, что они сделали с тобой, и о том, как ты себя с ними повел. Признаться, мне было тяжело его слушать, хотя однажды я сам отпустил их на поиски тебя с этой целью. Только поставил срок и велел после вернуться и прекратить поиски. Я надеялся втайне, что они тебя не найдут. Но они ушли и не вернулись. Он рассказал, как они покинули Филоту, который остался с тобой, и как впали в полное ничтожество и несчастье. Я поморщился, сказал, что тот достоин жестокого наказания за ослушание, но поскольку уже и так жалок и наказан, то отослал его от себя прочь. И тут-то и явился Филота с этими воплями и стенаниями, и еще с леденящим душу рассказом о том, как ты покинул в его отсутствие пещеру, и он не смог найти тебя по кровавым следам. Однако толкового ничего добиться от него было нельзя. Я так понял, что он тоже был как-то жестоко убит, но ожил и в безумии устремился ко мне. В этом безумии он бился долго, так что пришлось его запереть и разве что кое-как насильно кормить. А потом в какой-то момент он вдруг затих, посмотрел почти что разумным взглядом, сказал, что с тобою все хорошо, и больше ни разу о тебе не говорил, до самого последнего времени. А вел он себя вполне сносно, так что можно стало даже выпустить его из-под замка и позволить жить во дворце.

— Увы, несчастный Филота…

— Да, он и вправду несчастен.

— Он приехал с тобой?

— Нет, вот это и был первый раз с того времени, когда он о тебе что-либо сказал. Мы предложили ему ехать с нами к тебе, но он испугался, вновь забился, как безумный, закричал, что никогда и ни за что не поедет, и просил, чтобы мы не говорили тебе о нем, чего уж я, конечно, ему не обещал, да я и не знал, как буду с тобой говорить.

— Жаль, мне бы хотелось его увидеть. Он был ко мне очень добр, а я не имел возможности его поблагодарить.

— Он был к тебе очень добр? Ты так называешь то, что они, судя по их рассказам, с тобой сделали?

— Ну, там было несколько не особенно радостных минут, но после он был ко мне очень добр. И мне жаль, что он все это время так страдает. Если бы я мог, я бы не ушел, но тогда я не мог остаться.

— Твои слова доносятся ко мне как будто из какого-то иного и неведомого мира, и мне трудно как-то соотнести их с тем, что я слышал от этих людей. Однако я продолжу рассказ. Потом, и это было уже не так давно, появились еще некие люди. С ними пришел целый отряд. По их суровым и сдержанным лицам видно было, что пережили они много, и если им придется биться, то биться будут не на жизнь, а на смерть. Они преклонили колени, опустили головы и сказали, что далеко на востоке претерпевали рабство — и назвали наконец Эргинию. Этот мифический и странный город. Они сказали, что были в крепости недалеко от города, как им поведали местные жители, напугавшие заодно рассказами об убогости и проклятии этого места. Они сказали также, что из рабства их спас некий странный человек, изуродованный калека, которого они принимали за умалишенного, однако в последний момент обнаружили, что это не так. Мало того, он спас их и отказался ехать с ними, остался прикрыть их побег и приказал им уходить так, что они заподозрили с ужасом, уже после, что знают, кто это был. Они решили во что бы то ни стало вернуться и его спасти, однако, увы, вернувшись с отрядом, они не смогли найти никого, похожего на этого человека. Они долго странствовали и бились с врагами, и наконец пришли ко мне. Я принял их — так же сдержанно и сурово, как они мне о себе рассказали.

Сариэ молчал и смотрел неподвижно на стену перед собою.

— И вот наконец — это было не более года назад, — продолжил Филипп. — В наших краях появился еще один человек. Человек, который тоже кого-то искал. Но искал он на этот раз тех самых людей, что однажды искали в крепости некоего калеку. И искал он их с одною целью: сообщить, что он его знает и может рассказать им, где он и кто он. Он обратился ко мне, полагая, что я смогу их оповестить, что калеки больше нет, что есть прекрасный и мудрый правитель несметно богатой Эргинии и что, если я действительно его отец, он наверняка будет рад меня видеть.

— Что это за человек и откуда он это все мог знать?

— Он объявил, что не скроет себя, что мы можем смело сказать тебе, кто тебя выдал, — надсмотрщик с рудника, где ты однажды нашел золото.

— Ах да. Это хороший человек. Я думал, он уехал, чтобы посмотреть мир. Так он сказал…

— Он уехал, чтобы найти людей, не нашедших тебя. Чтобы сказать им, что с тобою все в порядке. Он сказал, что сделал это потому, что видел, как они тебя любили.

— Как он понял, что это я?

— Ты проговорился ему, кажется, что прежде был успешным полководцем и завоевал полмира. Может, думал, что не поверит? Но поскольку он тебе поверил, то дальше найти уже было нетрудно — таких ведь далеко не десятки…

— Почему он отправился искать их? Этот человек явно лучше меня…

— Ну как сказать, он поведал нам, что, пока был надсмотрщиком на руднике, он весьма жестоко обращался с узниками. Он рассказал нам всю твою историю.

— О боги, ты все это знаешь…

— Да, сын мой, я знаю все, и у меня кости в пальцах дрожат при мысли об этом.

— Зачем он рассказал? Я не хотел, чтобы это знали.

— Он был резок и честен.

— Где он теперь?

— Поехал посмотреть мир, как и хотел. А мы собрались и поехали к тебе. Собирались мы, правда, долго. Доделали все дела, устроили все, что было должно, закончили все, что нужно было закончить, и начали все, что нужно было начать, раздали все, что нужно было раздать. Я отдал свою корону и власть Эвмену, с которым до тех пор враждовал, но примирился. И, не сказав ему, куда я еду, потому что опасался, что он пожелает поехать со мной, а лучшего правителя я не смог бы поставить на свое место, я отправился к тебе вместе с этими самыми людьми, которых искал надсмотрщик, и с отрядом, набранным из тех, кто, как я знал, более всех по тебе тосковал.

— Значит, ты оставил все, чтобы приехать ко мне?

— Да, я не знал, вернусь ли я, когда и куда, и мне ничего больше было не нужно.

Сариэ закрыл глаза и прислонился головой к каменной кладке над скамьей. Странная тень какого-то блаженства скользнула по его лицу. Потом он открыл глаза и спросил:

— Но почему?

— Признаюсь, что я был, видимо, потрясен всем услышанным не меньше, чем потрясены были все эти люди, о которых я тебе рассказал. Все, с кем тебе привелось встретиться за эти годы.

— Потрясены? Но чем?

— Чем?

— Да, чем?.. Тем, что можно содрать с меня кожу, переломать кости, выжечь до угля то, что осталось, довести до нечеловеческого состояния? А я, может быть, даже при этом еще и не закричу? Неужели это что-то более потрясающее, чем все, что я делал до этого, и что оставляло всех этих людей совершенно равнодушными и даже испытывающими злобу?..

— Возможно, это так и есть. Стремиться завоевать власть над миром и завоевывать ее, обладая хорошо подготовленной армией — это вполне по-человечески, в этом нет ничего странного, хотя для этого нужны мужество, сила и удача. Идти все дальше вперед, не останавливаясь ни на чем, в своей гордыне и по неуемному нраву стараясь захватить все и подчинить себе всех — это даже несколько по-детски. Ты прав, ты был слишком молод, слишком неумерен и совершенно не знал, что делать со своей неумеренностью. Но молчать — пусть из той же гордыни, — когда с тебя сдирают кожу, ломают кости и выжигают до угля, даже не меняться в лице, очевидно испытывая адскую боль, уходить по острым камням обугленными ногами — в этом есть уже что-то достойное удивления. В этом есть что-то нечеловеческое.

— Нечеловеческая гордыня?

— Возможно. Но меня поразило не это.

— Что же?

— Нет, этому всему я внимал с сосредоточенным сочувствием, скорее, удивляясь тому, как страдают они, чем тому, как страдал ты. Меня поразил рассказ того надсмотрщика.

— Чем?

— Тоже чем-то нечеловеческим. Нечеловеческим отрицанием себя вначале, а после — нечеловеческой легкостью принятия всего, что есть. Мне показалось в какой-то момент, что ты должен ходить, не касаясь земли. Я даже заподозрил, что, возможно, Олимпиада была права — и ты не можешь быть сыном смертного существа. Я пришел потому, что захотел увидеть, как это происходит.

Сариэ посмотрел на него внимательно и почти страдальчески. Он сказал:

— Да, посмотри, как это происходит. Ты увидишь перед собой человека, который действительно довел свою гордыню до того предела, где человеческое заканчивается совершенно. Из гордыни он отказывается иметь желания или владеть хоть чем-либо в мире, но так, чтобы все, о чем он ни подумает, было в его распоряжении. Он не хочет быть правителем, но так, чтобы все просто исполняли его волю по собственному своему порыву. Он не хочет даже иметь рабов, но хочет, чтобы для него любой готов был делать все, не покоряясь, не служа, ничего не ожидая, не любя и не удерживая. Он хочет, чтобы земля просто так дарила ему все свои богатства и даже чтобы богиня исполняла все его просьбы раньше, чем он успеет о них подумать. Не кажется ли, что это уже слишком? Меня это пугает. И тем больше пугает, что я это все действительно получаю. Меня охватывает ужас.

— Чего же ты хочешь?

— О, чего!.. — Сариэ повернулся всем телом и, по-прежнему прислонив голову к парапету, смотрел теперь прямо на собеседника. — Отец, так ты правда пришел сюда, все оставив, и не думаешь возвращаться?

— Да, это так. Я не думал, куда я пойду дальше, но по пути к тебе мне хотелось, чтобы меня ничего не сдерживало. Меня, должно быть, заразила твоя легкость. Мне показалось, однако, что ты обрадовался, услышав это.

— Я обрадовался, да… Но не тому, что ты оставил все, скорее другому… мне на какой-то миг показалось, что снова словно сбылась какая-то моя тайная надежда, мне показалось, что это богиня внушила тебе такую мысль — и я не смог сдержать этой никчемной улыбки. О, это недолжная, горделивая улыбка, я улыбнулся тому, что что-то в мире снова само собой изменилось по моей воле. Нет, это пугает меня… Пугает меня тем, что теперь наконец эта самая заветная и самая последняя надежда не оправдается.

— Что это за надежда?

— О, я не знаю еще, кажется, она еще не обрела слова для того, чтобы о ней сказать. Но все же, отец, тебе нравится этот город?

— Александр, как он может не нравиться? Он прекрасен.

— И эта страна?

— Да, конечно, это сущий рай на земле.

— Скажи, ты хотел бы здесь остаться?

— Конечно, если оставаться — то где же как не в раю?

Сариэ встал и прошел поперек площадки до самых стен дома, поднял руки над головою, потом опустил, потом подошел к сидящему на скамье и глядящему на него не без удивления человеку, присел перед ним на землю и осторожно положил руки на его колени — в первый раз теперь прикоснувшись к нему после этих десятков лет разлуки. Он подумал сейчас, что в последний раз прикасался к нему почти с таким же трепетом, когда сжимал в руках его окровавленное замирающее тело. Он поднял на него глаза, в которых действительно горел огонь какой-то безумной надежды и произнес:

— Отец, помоги мне.

— Помочь тебе? В чем?

— Отец, я хотел бы сделать тебе один подарок, и моя надежда состоит в том, что ты не откажешься его принять.

— Подарок?

— О да. Подарок… Если можно считать подарком желание избавиться от ноши, которая тяготит. Знаешь… Когда-то ты умер и оставил мне в управление страну, которую сделал несказанно сильной, и армию, которую сделал непобедимой. Мне ничего не стоило взять их, переправиться через море и пойти осуществлять ту мечту, к которой я тогда стремился. Ты сказал о ней — я хотел завоевать мир… Здесь, на Ларес, время, кажется, идет так странно, а может быть, иногда и в разные стороны, здесь возраст ничего не значит и мы встречаемся снова, молодые и сильные, когда ты должен был бы уже стать древним стариком, а я должен был бы уже сгнить в какой-нибудь канаве, растерзанный всеми теми, кто хотел когда-либо меня убить… Но мы встречаемся здесь, и я думаю, что так же точно, как на Земле наследство переходит от отца к сыну, здесь можно передать его и от сына к отцу. Потому, отец, я хочу подарить тебе такой же подарок, хотя, может быть, стоит назвать это бременем, — но все же, может быть, это подарок! — какой ты подарил Эвмену. Я хочу подарить тебе эту страну — прекрасную, возделанную, богатую и полностью готовую для блаженной жизни. Я прошу тебя — помоги мне: прими над ней власть!

Филипп смотрел пораженно, потом наклонился и взял его руку. Ему показалось, что пальцы этой руки дрожали.

— Александр, ты хочешь оставить эту страну?

— Я хочу оставить ее, я должен оставить ее, я сойду с ума вновь, если я не оставлю ее!

— Но почему?

— Потому что мне страшно от этой нечеловеческой гордыни, от того, что мир здесь как будто не может не потакать моим желаниям, даже тогда, когда я пытаюсь сделать так, чтобы их почти не было. И я знаю, эта страна будет богатой и восхитительной всегда, даже тогда, когда я уеду от нее бесконечно далеко. Потому мне не страшно за нее. Мне страшно за себя. Я хочу умерить свою гордыню.

— Умерить? Но как? Ты хочешь вернуться туда, откуда бежал однажды? Там тебя ждут.

— О нет, нет, нет, я еще не готов вернуться. Я не готов увидеть людей, которые меня ждут. Я не знаю, что мне делать с ними.

— Куда же ты хочешь отправиться?

— Туда, где меня никто не знает.

— И что ты там хочешь делать?

— Просто пожить жизнью обычного человека…

— Смотри, едва ли это у тебя получится…

— Но я попробую.

— Хорошо, мой сын. Если тебе нужно оставить эту землю на чье-то попечение — ты можешь поверить, что я постараюсь сохранить ее столь же цветущей, как она есть, что я смогу защитить ее и также преумножить ее богатства.

— Отец, ты не откажешься от моего подарка?

— Нет, мальчик мой, если это действительно тебе так нужно — я не откажусь.

— О! — воскликнул Сариэ и вскочил на ноги.

Филипп тоже поднялся и наконец раскрыл ему свои отцовские объятия. Они обнялись в первый раз за долгие годы. Долгие, долгие, гораздо более долгие, чем те, что они не виделись.

Когда они разомкнули объятья, как раз женское лицо показалось в проеме двери.

— Господин, вода согрелась, я наполнила ванну, не желает ли гость омыться с дороги?

— Конечно, желает омыться, правда же? — спросил Сариэ, оборачиваясь и улыбаясь.

Филипп засмеялся:

— Ты только учти, что я ни слова не понимаю на вашем языке.

— Я знаю. Но разве это так важно? Они тебя как-нибудь поймут!

— Если речь о том, что меня ждет хорошая теплая ванна, то я только за.

— Ну вот — и языка понимать не нужно. Так ты говоришь, твои воины ждут тебя у храма?

— Да, я хотел пойти сперва повидать тебя один — и они не стали перечить мне. А твой друг-жрец остался, чтобы составить им компанию.

— Но теперь я бы хотел увидеть их как можно скорее, что ты думаешь о том, чтобы вместе отправиться туда утром?

— Конечно, я-то точно к ним отправлюсь.

— Я хочу, чтобы мы вместе въехали в город, чтобы жители встретили нас всех с радостью и торжеством.

8

До рассвета он бежал уже по притихшим улицам к дому Огги и застал ее как раз идущей по воду.

— Огга, радуйся — к нам прибыли дорогие гости, вот теперь настало время для праздника! Я отправлюсь навстречу к ним. Позаботься о том, чтобы их приняли со всей возможной пышностью.

— Что за гости, Сариэ?

— Тот самый отряд конных воинов, который вы наблюдали. Это мои друзья, мои самые дорогие друзья, которые нашли меня здесь. И вот теперь нам нечего опасаться. Теперь у нас будет и защита, и войско, и все, о чем вы просили!

— Сариэ, — сказала Огга, останавливаясь и всматриваясь в него долгим взглядом, в котором скользила легкая задумчивая улыбка. — Сариэ, удивительно… мне кажется, я еще никогда не видела на твоем лице такого счастья…

9

Едва солнце взошло, двое всадников уже скакали по дороге, ведущей от города к храму. Высокие остролистые деревья окаймляли лощины, тучные поля отдыхали в дымке. Короткий серый хитон и темный плащ всадника, едущего впереди, весело бились на ветру, волосы же были завязаны в узел и брошены за плечи вниз. Филипп нарочно ехал на шаг позади него, любуясь на легкую и стройную фигуру сына, вдруг показавшуюся ему совершенно юной.

Когда они подъехали, воины вышли к ним навстречу и встали строем, блестя доспехами. Они ждали своего повелителя и не смели предаться отдыху.

Сариэ вырвался вперед и остановил коня перед самыми их ровными рядами. Они стояли и смотрели на него. А он смотрел на них. Они смотрели на него молча, и он несколько раз пробежал глазами их ряды, придерживая разгорячившегося коня. Он слегка улыбнулся, потом спросил, и голос его раздался в тишине четко и звонко:

— Что же вы не приветствуете меня?

Раздался и затих, а они все еще молчали. И лишь спустя несколько мгновений наконец дружно крикнули и подняли руки, и протянули их к нему, но этот крик не был похож на приветствие, а скорее — на протяжный и громкий стон.

Он соскочил с коня подошел к ним. И они приближались к нему, они подходили к нему, и они обнимали его, и в глазах их была радость, но казалось, что стояли слезы.

10

Они въехали в город — и город ждал их. Все сбежались встречать гостей и все приветствовали их. Радовались, кричали и вглядывались в их узорчатые щиты, в их сияющие шлемы, которые они держали в руках, не закрывая голов, демонстрируя мир и расположение. И дальше был праздник, и вино лилось рекой, и Сариэ, радостный, веселился день и ночь вместе со всеми. Но после, дав приехавшим время отдохнуть, он собрал их и сказал о том, что замыслил. Он сказал, что намеревается покинуть страну и что просит их остаться здесь, чтобы защитить ее границы, чтобы продолжить начатое им дело и не дать этому начинанию умереть. Но он должен был уехать, он никак не мог остаться, и уехать он должен был один, один и вскоре, один и неизвестно куда. Они потупили взоры, но после подняли их снова, и принесли ему клятву верности — с ними он или далеко, они будут верны ему и выполнят любой его приказ и также его просьбу.

Много дней прошло, и Филипп наконец сказал горожанам:

— Так вы хотели научиться воевать…

И Сариэ сказал горожанам также:

— Вот царь, достойный вас. Он — один из величайших воителей в мире и один из величайших царей. Оставляю вас ему.

Горожане смутились, но они не были против, они видели их всех вместе. Они видели, как они дружны и близки. Хотя они еще, должно быть, не поняли, что Сариэ собирается их покинуть, но они уже привыкли к гостям и уже полюбили их как своих родных.

11

В один день он шел по широкой лестнице и увидел высокого воина, стоящего в отдалении и смотрящего на морскую гладь перед собою, куда-то далеко в сторону горизонта, и глаза его казались наполненными печалью.

— Здравствуй, Ферг, — сказал он. — Отчего ты грустен?

Воин вздрогнул и обернулся.

— Здравствуй, государь! Разве я грустен?

— Ты печальным взглядом смотришь вдаль. Тебе не мила эта земля? Ты хочешь ее покинуть?

— Признаюсь, государь, я хотел бы покинуть ее вместе с тобой, но если ты едешь один, то и мне хочется покинуть ее в одиночестве.

— Так значит, ты хочешь уехать?

— Государь, — сказал Ферг, почтенно склоняясь, — я хотел просить твоего изволения на это.

— Ферг, о чем ты говоришь? Тебе не нужно просить ни моего изволения, ни даже изволения царя Филиппа. Ты свободен ехать. Я спросил тебя только о твоей печали, неужели это ввергало тебя в печаль?

— Нет, я знал, что Филипп меня отпустит. Но я приехал, чтобы служить тебе. Мне жаль, что я не могу этого делать. Мне любо это место, но я полагал, что, когда все мои дела будут завершены, я вернусь на родину. Единственным делом моим было найти тебя и служить тебе. Здесь нет для меня больше дел. Здесь все прекрасно и так. Потому, раз ты уезжаешь один, я вернусь на родину.

— Откуда ты родом?

— Я фиванец.

— Фиванец?

— Да.

— Ну что же, я надеюсь, на Ларес Фивы остались невредимыми…

— Я тоже на это надеюсь, потому хочу вернуться. Слишком давно не видел родного города.

— Ты служил в моих войсках?

— Да, все время твоего похода.

— Ты пошел туда даже из Фив?

— Да, я пошел.

— Странно, что я не замечал тебя.

— Мне не везло. Мне не везло до самого конца. Даже в том бунте, после которого ты исчез, меня обвинили как заговорщика, хотя я о нем никогда не слышал, и только мой нынешний друг, тогда правда бывший из заговорщиков и мне неизвестный, после помог мне бежать. Мне нестерпимо думать, что первое слово, сказанное тобою мне, было сказано в таком ужасном месте и при таких ужасных обстоятельствах. Это до сих пор омрачает любую мою мысль.

— Ты же видишь, что все это в прошлом. Что может омрачать твои мысли?

— Александр! — Ферг резко повернулся и вперил в него взгляд. — Это был ты?

— Да, — ответил Сариэ спокойно.

— О! — воскликнул Ферг. — Я не хочу спрашивать, как это все случилось… Но скажи, почему ты тогда остался?

— Почему? — Сариэ безмятежно посмотрел на море, словно в поисках случайного ответа на случайный вопрос. — Признаться, я смутно помню… Но если бы я не остался тогда, то не выглядел бы так, как сейчас, и этого города не было бы теперь там, где мы стоим…

— Да, конечно, ты прав, — Ферг покорно опустил голову.

— Не грусти, Ферг, — сказал Сариэ. — Я пришел к тебе с просьбой.

Ферг поднял голову и снова посмотрел на него.

— С просьбой?

— Да, я хотел бы, чтобы ты кое-что сделал для меня, чтобы ты для меня послужил.

— Если есть что-то, что я хочу сделать в этом мире, я хочу сделать что-то для тебя.

— Просто ты говоришь, что поедешь на родину… Я думал о гонце, а раз ты едешь… Ты мог бы передать одному человеку от меня письмо?

— Конечно, я мог бы!

— Хорошо. Тогда я напишу и отдам тебе. Ты передашь. Я надеюсь, что ты сможешь найти его. Я думаю, он не исчезнет, пока не дождется вестей обо мне…

— Что это за человек, которому я должен передать письмо?

— Филота, сын Пармениона.

— Ты хочешь написать ему письмо?

— Да.

Ферг посмотрел на него долгим взглядом. Потом произнес:

— Я отвезу твое письмо и найду этого человека, даже если он вздумает исчезнуть.

12

Но еще дни прошли прежде, чем он уехал. В своем доме лежал он на широкой тахте, покрытой коврами, и смотрел на узорчатый потолок, переплетениями своими уходящий вверх, смотрел на волнующееся море и на суетящийся по улицам народ, смотрел издали, не приближаясь, ожидая, что они забудут его, отвыкнут от него, потому что слишком много новых и необычных людей было с ними, к которым можно было привыкнуть. Временами он бродил по улицам, бродил также и по базару, выбирая себе вещи, которые могли бы понадобиться ему в дороге. Самое дорогое и самое красивое хотели предложить ему в дар, но он отказался: «Зачем же мне это в путешествии? Первый же разбойник меня ограбит». Простой, но прочный холщовый мешок выбрал он, простую и прочную попону, простую и прочную одежду. В один из дней вечером он сел у низкого стола и разложил перед собою чистый свиток. Он написал на нем приветствие и после замер. Что он хотел сказать? Что написать? Что он мог передать этому хрупкому листу?

«Милый Филота, — начал он. — Пишу тебе, пользуясь возможностью переправить письмо с другом, возвращающимся на родину. Я слышал твою печальную историю и слышал, что ты искал меня. Потому хочу сообщить: я жив, здоров, бодр и весел. Мне, однако, не сидится на месте и хочется странствий, в которые я и отправляюсь ныне. Несколько лет я жил в городе, где, насколько я смог понять, провел недолгое время и ты. Этот город с тех пор стал процветающим и прекрасным, на месте башни воздвигся храм великой богини, земля дарит добро и многолюдные толпы полнят улицы. Я хотел тебе также сообщить о судьбе того юноши, которого ты ранил при нашей последней встрече. Он пришел в храм богини, совершенно искалеченный и несчастный, но она дала ему новое тело и новую жизнь, и теперь он служит ей с неизменной и глубокой радостью. Прости меня еще раз за то, что я оставил тебя тогда. Мне кажется, это худшее, что я против тебя сделал. Но трудно было удержаться, поскольку я мог, это меня так вдохновило, что я сам не знал, куда шел. Словом, прости. В городе, где ты останавливался, я встретил женщину, которая отдала мне пару твоих вещей: плащ с серебряной застежкой в виде льва и хороший меч. Надеюсь, ты не против того, что я оставлю их себе. Потому что они мне нравятся, да и просто на память. Не держи на меня зла. Твой друг, А.»

13

Он спустился вниз, прошел за ворота, и после — по улице, уходящей вдаль. Огга провожала его, и старейшины, и отец, и все его воины. Все они вышли, тихие и опечаленные, но все же готовые его отпустить. Огга дольше всех держала его в своих объятьях. Но потом отступила и уронила руки. Отец лишь тронул его за плечо и улыбнулся.

Он подошел к коню. Он направлялся к храму. Ферг ехал с ним, и его друг вышел тоже.

— И ты уезжаешь?

— Ну разве я брошу его одного? — сказал тот, сощурив свои хитрые глаза и улыбнувшись в усы.

Так что, вскочив на коней, и махнув руками оставшимся, все трое умчались вдаль. Правда, пока их совместный путь лежал недалеко. Всего лишь до храма. Посетить там юношу-жреца, который прежде на какие-то дни присоединялся было к их общему празднику, но вскоре уехал обратно.

Двое друзей, скачущие теперь вместе с Сариэ, когда-то ненавидели этого юношу, полагая лжецом и предателем, совершившим ужаснейшее. Они не убили его однажды, но оставили умирать в неизвестном и чуждом городе одного. Но теперь его обезоруживающая радость стирала следы былой обиды. Он обнял их всех поочередно, нежно и равно. Он одарил их всех сияющей и беззаботной улыбкой. Ни тени сомнения, ни тени тоски, ни тени различия в этом светлом приветствии не мелькнуло в его глазах. И Сариэ показалось сейчас, что он выбрал достойного жреца богини. Он сам никогда бы не смог обрести этого ровно приятия всего и вся…

14

Оставив друзей говорить между собою, он поднялся в храм. Он взглянул на статую богини, сияющую, тонкую, светлую… Как он давно ее не видел, как он давно избегал ее вида. Он поднял глаза и протянул руку. Он положил руку на ее тонкие пальцы. Он сжал их и вновь ощутил словно бы не холодный металл, а ответное движение. Едва не со стоном он отдернул руку, и слезы невольно выступили на его глазах. Он подумал, что, может быть, это слезы боли, и боль состоит в том, что он собирается ее покинуть.

«Богиня, ты отпускаешь меня?..» — спросил он, глядя на ее всегда чуть улыбающееся лицо.

«Богиня, ты простишь мой уход?..»

Каменное лицо, покрытое позолотой, не менялось, оно было всегда расположенным, всегда снисходительным к любым прихотям и к любым слабостям. Он опустил голову.

«Я бы хотел принести тебе жертву. Я хотел бы что-то отдать тебе, но у меня ничего нет — кроме того, что ты мне дала сама», — прошептал он.

Потом он взял острый нож, поднес его к своим волосам и медленно-медленно проведя им вдоль головы, обрезал их коротко, обнажив шею.

«Все ты дала мне, и даже это…»

Странно это было делать, но он неожиданно бросил срезанные волосы на низкий алтарь и поднес к ним жертвенное пламя. Они вспыхнули, и веер искр, удивительно ярких, сверкающих как звезды, полетел вверх. Он вновь поднял взгляд. И в этот самый момент он увидел, как глаза статуи словно бы сверкнули, словно бы что-то заблестело в них. И вдруг с одного из глаз словно сорвался серебряный лучик и скользнул по щеке вниз. Маленькая странная игра света и тени… Но что-то зазвенело по каменному полу, и хрустальный отклик пронесся между стен храма.

Он посмотрел под ноги — большой сверкающий бриллиант лежал на камне перед ним. Он наклонился и поднял его. Слеза богини. Прощальный дар. Она отпускала его. Сердце его сжалось, и в следующий момент готово было разжаться и разорваться. Тоска захватывала его. Но когда он снова посмотрел на нее — он посмотрел на нее полным счастья и благодарности взглядом, вдохнул глубоко воздух, спрятал камень в складках одежды, повернулся — и вышел вон из-под храмового свода.

Там внизу ждали его товарищи. Сейчас они стояли все трое рядом. Он подошел к Фергу, протянул ему письмо и сказал:

— Вот то, что я прошу тебя передать, — и после он вскочил на коня, улыбнулся и добавил. — Странное воспоминание: теперь все наоборот. Вы остаетесь, а я уезжаю. И теперь вы поможете мне, оставаясь, сохранить тот мир, который был достигнут.

Лошадь его беспокойно перебирала ногами.

— Вы молчите и, может быть, хотите меня остановить, — продолжил он. — Но я не могу остаться. Что-то зовет меня, хотя я еще не знаю что. В тот раз — вы помните? — тогда я не думал, что мы увидимся вновь. Я думал, что вскоре погибну, и уверенно шел этому навстречу. И однако этого не произошло. Так может быть, когда-нибудь снова свидимся? Кто знает? Прощайте!

Он махнул им рукою, развернул коня, и след его стерся за поворотом дороги.