Очерки истории Ларес

III. Конец искусства

1

— Итак, милый мой Фриу-Фриу, крылатый демон взмыл ввысь и исчез где-то в голубой дали, направляясь навстречу солнцу и купаясь в звуках ветра, с которым он теперь водил дружбу… Ну вот как-то так и заканчивается история, а уж что было дальше — ты знаешь сам. Кажется, теперь я рассказал тебе всю историю своей жизни в подробностях, хотя, может быть, и немного странных. Но, если жители деревень слышали только разные сказки, ты слышал ее от начала до конца.

— Удивительная история, даже если не учитывать подробности. Однако, ты сказал, что рассказ про Эргинию будет полностью правдивым?

— Он таким и был — ведь даже мой демон сложил аккуратно и спрятал от лишних глаз свои блестящие крылышки, — улыбнулся Сариэ.

— Тем удивительней. И что же, а слеза богини — это тоже правда?

— Еще как, конечно.

— Она растаяла и испарилась?

— Нет, что ты, я же сказал, что она стала большим бриллиантом, она и сейчас со мной, хочешь посмотреть?

— Конечно, хочу!

Сариэ вытянул из-под одежды шнурок, на котором висел небольшой, но тяжелый кожаный мешочек, и вытряхнул из него на ладонь прозрачный камень, тут же заискрившийся на солнце голубоватым загадочным светом.

— Ах! — воскликнул его друг и остановился.

Вокруг них по низким холмам, местами покрытым каменистыми выступами, а местами — тонкими трепещущими деревцами, разливался золотой солнечный свет, подхватываемый и уносимый вдаль становящимся все более прохладным ветром. И весь этот ветер и свет словно бы устремились сотнями тончайших лучей к ничем незамутненным граням этого камня и, пройдя сквозь его поверхность, сотнями радуг рассыпались по всему воздуху вокруг него.

Музыкант смотрел заворожено и не отрывая взгляда, даже не решаясь прикоснуться к этой кажущейся видением красоте. Сариэ протянул камень ему, тот осторожно взял его своими длинными пальцами, но взял, скорее, от того, что не решался противостоять, чем в уверенности, что этого призрака можно коснуться. Однако он взял и ощутил его вес, и поднес ближе к глазам, и удивился мгновенной и быстрой игре и переливам его сверкания.

— Как же это красиво… — только смог прошептать он тихо, вглядываясь в его радужный свет. — Не думал, что что-либо может быть так красиво…

— Признаться, с тех самых пор, как этот камень скатился с ее золотой щеки к моим ногам, я ни разу еще не решился на него посмотреть и уж точно никому не показывал.

— Я могу это понять, — ответил Фриу-Фриу, возвращая камень. — Ты прав: совершенство может быть невыносимым.

— Это был знак того, что богиня меня отпускает, — сказал Сариэ, опустил бриллиант вновь в его кожаный тайник и спрятал под одеждой. — Я уверен, что это был просто знак, небольшой подарок, а может быть, даже что-то, обладающее ценностью и пользой, однако богиня — она не могла произвести ничего несовершенного. Жизнь в Эргинии была совершенной, природа совершенной и золото — совершенным, а этот подарок был совершеннее всего, мне от него немного страшно.

— Да, я могу понять то, что ты говоришь. Однако, смотри: здесь жизнь и природа не так совершенны, и все же в своем несовершенстве тоже полны красотой. Какой-то удивительный сегодня день. Или как будто это от твоего камня по небу словно рассеялись радуги?

— Радуги? Я не вижу радуг. Небо выцветшее и блеклое, хоть и солнечное. И ветер холодней, чем обычно. Кажется, наступает осень.

— Да, правда, ветер холодный, — ответил музыкант, вновь, как всегда, покашливая. — Скоро осень, и теперь все чаще будет хотеться найти где-то теплый ночлег… Однако, вот я думаю: если ты рассказал мне всю историю своей жизни, что же теперь ты будешь рассказывать?

— Не знаю, — откликнулся Сариэ беспечно. — Придумаю что-то еще. Теперь придется придумать. К тому же я надеюсь, скоро мы придем в город. Ты помнишь, нам говорили, что где-то дальше к востоку будут стоять города с княжескими дворами и высокими дворцами?.. Когда мы придем в город — тебя, может быть, смогут услышать и без моих сказок…

— Не доверяю я городам, хотя тебе, конечно, насчет них виднее. Ведь если ты их мог даже разрушать, то тебя они едва ли пугают.

— Ты заставляешь меня задуматься: не разрушал ли я их от того, что они меня пугали?

— Интересная мысль! И все же, ты, как некогда моя сестра, хочешь сделать меня музыкантом, которого слушают люди?

— Да, наверное, мне хотелось бы этого.

— Знаешь, в какой-то момент я подумал было, что два человека в жизни услышали меня, оба по-своему пугающих и не слишком похожих на людей. А потом оказалось, что все-таки это был один человек — ты… И еще птицы, конечно. Не может ли быть такого, что в тебе с птицами больше общего, чем с людьми?

— Да, ты мне еще при той встрече возле Эргинии сказал, что я не слишком похож на человека…

— Так вот я и думаю: не очень-то люди меня слышат. Может, не для них моя музыка? И тогда что толку играть для людей? Толку играть для них не больше, чем воевать с ними.

— Ты прав, мой друг, ты более чем прав, — произнес Сариэ и взял его за руку. — Однако, мы зря загрустили, лучше достань своих глиняных пташек и, как встарь, наполни этот ветер свистом.

Музыкант засмеялся, вытащил пташек, отдал одну другу, и они шли теперь, перекликаясь на два голоса их веселыми трелями, словно продолжая разговор на другом языке, и разговор этот шел о неизмеримо более тонких и высоких материях.

2

— А все-таки мне все еще кажется, что небо полно радуг… — сказал задумчиво музыкант под вечер, когда они присели, чтоб отдохнуть и подумать о ночлеге.

Взгляд его был устремлен куда-то чуть вверх и вдаль, по лицу блуждала улыбка, а губы были бледными и словно опавшими. Сариэ посмотрел на него, и внутри его вдруг словно что-то похолодело, хотя он не смог понять, от чего именно.

— Укутайся в плащ, — сказал он, когда они улеглись у чуть еще мерцающего в сумерках костра. — Земля уже становится холодной.

— А как же ты? — спросил друг.

— Ты знаешь же, я не мерзну.

Музыкант последовал его совету. Он был слишком худой и все же, несмотря на вроде бы небольшой возраст, слишком старый. И ему было холодно. Всю ночь он кашлял. Иногда, не все время. Не мучительно, но, скорее, как-то мерно и спокойно. Что-то хриповатое жило в его груди и тихонько издавало этот ровный звук. Какое-то еще дыхание, помимо ветра и птичьего свиста. Но оно даже не мешало его сну. Наутро оно умолкло, словно уснуло, почти совсем утихло, едва пошевеливаясь временами. День был ясный, и они вновь шли, и болтали о том о сем, и свистели в пташек. Сариэ стрелял из лука по каким-то землеройкам, но не мог попасть, и они смеялись, и обедали остатками сухих лепешек, и пили воду из ручья, и шли дальше, и, когда солнце начало чуть клониться к вечеру, а ветер стал постепенно стихать, заметили какие-то следы человеческого пребывания и поняли, что до ночи придут к каким-нибудь хижинам, но все еще шли и свистели, когда вдруг свист резко прекратился, словно задохнулся, и, согнувшись в три погибели, почти опустившись на землю, музыкант кашлял надрывно и не мог остановиться. Что-то хриповатое в его груди вновь проснулось и теперь уже не собиралось более засыпать.

— Что с тобою? — спросил Сариэ. — Что с тобою?

Кашель остановился, и Фриу-Фриу смотрел на него, но все еще не мог ответить.

— Ты болен, тебе не надо… пока не надо больше играть. Поднимайся, идем скорее, нам надо найти теплый ночлег.

Он помог другу подняться и подставил плечо, чтобы опереться о него, и они медленно пошли вперед. Ему было сейчас досадно, что лошадь они продали где-то, а точнее, оставили за бесценок добрым людям, потому что она захромала. Но все же раньше темноты еще они добрались до деревни и заночевали в тепле.

3

Они пили жирное молоко и ели горячие лепешки, и спали в пахучем сене, и Сариэ надеялся, что утро развеет вчерашнее наваждение, но утром его друг не смог даже встать на ноги.

— Кажется, я тебя подвел: не сдержал обещание, — сказал он с печальной улыбкой.

Сариэ вызнал у местных жителей все, что мог вызнать и, оставив их ухаживать за больным, отправился за знахарем, куда они указали, и привел его, а заодно добыл себе снова хорошего коня, посильнее прежней лошадки, так что теперь им не надо было бы ходить пешком. Знахарь покрутился, покачал головою и что-то побормотал, но что, толком было не разобрать даже, и на каком языке — тоже непонятно. Да они тут и все говорили не то что понятно, а главное, вовсе невнятно. Однако, он потер больному лоб и кисти рук, и за уши подергал, и на грудь надавил, и вообще странное что-то делал, после же снова покачал головой и забормотал под нос что-то свое невнятное, потом повернулся к Сариэ и спросил отчетливо и ясно:

— Хочешь, чтоб жил?

Сариэ ответил:

— Да.

— А ты? — спросил знахарь больного, но тот, хоть и смотрел на него внимательно, не отвечал и даже не шевелился.

— Он кто такой? Занимается чем? — спросил знахарь Сариэ.

— Он музыкант, он на флейте играет.

— Хочешь, чтоб играл?

— Да.

— А ты?

На это раз больной, словно очнувшись, будто до сих пор он не мог понять, чего от него хотят, а теперь понял, ответил:

— Да… да…

— Ну, будешь, значит, — сказал знахарь, опустил голову, свесил космы и снова забормотал, ничего больше с больным не делая и вовсе на него не глядя, но и не уходя. Сариэ уже стало раздражать немного его бесцельное присутствие, но наконец тот вновь поднял взгляд и затем резко встал и сказал: — До следующего приступа поживет.

И быстро вышел прочь.

Сариэ подошел к другу, взял его за руку и опустился на колкое сено рядом с ним. Рука, которую он держал в своей, была слабой и холодной. Он лег рядом с ним и вдруг понял, что вовсе не может пошевелиться. Должно быть, он устал за день, просто смертельно устал. Больной лежал тихо и даже, кажется, не дышал. И сам он тоже лежал тихо и почти не дышал. И даже если тот умер сейчас рядом с ним, у него не хватало сил повернуться и посмотреть. Да и как будто не слишком беспокоила эта мысль. Умер и умер, бывает, умирают люди… Так хорошо умереть… И он медленно сполз в туманное забытье.

Но на утро солнце пробивалось сквозь трещину в стене. Лошадь сопела и перебирала копытами в углу. Сариэ открыл глаза. Он лежал так же, как вечером лег, не шелохнулся, и по-прежнему держал руку друга в своей руке, и ему показалось, что рука была теплой или просто согрелась от его руки. Он наконец приподнялся и окликнул его. Тот открыл глаза и улыбнулся. И потянулся, и встал. Соломинки запутались в его волосах и пристали к его одежде, он стряхнул их.

— Тебе лучше? — спросил Сариэ.

— Мне, кажется, совсем хорошо, — ответил музыкант.

4

А вечером местный народ зажег костры и собрался на осенний праздник. И они были с ними, и веселились с ними, потому что их позвали играть им музыку, и плясать, и петь с ними, и музыка лилась, и им было хорошо. Сариэ только приметил знахаря. Он подошел издали к общему веселью и стоял вдали, вглядываясь или, скорее, вслушиваясь. Кажется, он пришел, чтоб послушать флейту. И услышал ее, послушал немного, покачал снова головой, словно кивая, повернулся и тихо исчез в темноте.

— Эй… Может, тебе не стоит много играть? Ты ведь только что был болен, — шепнул Сариэ другу тихо, подозвав к себе.

— Может, и не стоит, но праздник же, сам говоришь: они ждут…

Но они и не играли много, веселья и так было вдоволь жителям, а они тихонько ушли отдыхать. Жители благодарны были им за музыку, а они им — за приют. Но, пока они тут отдыхали, в соседней деревне прознали уже, что есть музыканты, украшающие праздник. То ли они надеялись, что духи будут благосклоннее благодаря им к их посевам, то ли просто позавидовали соседям, но они стали звать их к себе, сказали, что они должны, непременно должны к ним отправляться. И они попрощались с жителями этой деревни и неспешным шагом отправились в другую. Теперь у них была снова лошадь. Сариэ посадил на нее друга, хоть он и протестовал, и сказал, что негоже ему ходить. Тот же ответил, что боится ехать, потому что высоко. Сариэ вскочил позади него, чтоб его защитить и удержать, а тот был такой легкий, что лошадь и не замечала, так что Сариэ подогнал ее, а другу велел не бояться.

Друг же радовал его, потому что вовсе больше не кашлял и не хрипел, и выглядел здоровым. И они ездили от деревни к деревне, и он играл им на своих флейтах, и они слушали его, и радовались ему.

— Как хорошо, — сказал он. — Мне это нравится сейчас: мне нравится так ездить и так играть…

— Сейчас иначе стало, чем прежде?

— Вроде бы нет, а вроде бы иначе. Даже и не знаю. Может быть, просто рад, что кашель прошел. А может быть, что-то изменилось. Что-то изменилось в тот день, как ты дорассказал свою историю и после показал мне свой камень. Мне кажется, с того дня я все время вижу в небе радугу. Даже когда был болен, видел. Хотя тогда и вовсе все вокруг было словно в радужном свечении. Странная вещь. Но еще хорошо, пожалуй, что, когда мы едем на лошади вместе, хоть я и не привыкну никак быть так далеко от земли, зато ты мне греешь спину и это тоже приятно.

5

В небе собирались тучи, они висели низко над горами, повсюду окаймляющими горизонт и словно оберегающими зеленые долины от лишних порывов ветра. Но все же еще была пора праздников, благословляющих новые посевы и подросший приплод. С громкими криками пастухи сгоняли овец и коз с возвышенных пастбищ и заводили протяжные песни.

Но однажды они попали в деревню, где жители были угрюмы и не расположены к празднику. Странники попросили ночлега, потому что уже темнело. Пара высоких стариков в длинных одеждах посмотрели на них внимательно из-под густых бровей, а во взглядах их коренастых сыновей было написано подозрение. Однако они позволили странникам остаться. Но вечером все же, за общим ужином, поведали им печальную историю: в двух концах долины под островерхим пиком жили две родственные семьи и вечно вздорили между собой. Вражда была давней: не могли поделить поля, не могли поделить овец. А все дело в том было, как бывает часто, что кто в том мире пожил дольше, тот думал, что он во всем главный и давно распрощался со своими умершими, а кто в этом раньше очутился, тот уже обосновался на земле здесь. А там еще и сыновья не на тех переженились, и дочери не за тех замуж вышли, и, словом, теперь была такая неразбериха, что кто прав, кто виноват, понять было нельзя. А помимо того, вот еще беда: в том мире гора защищала от ветра с одной стороны, а в этом с другой, почему так — не понять было, видно, где-то что-то тут было иначе. И плодороднее земля была не там, где привыкли. И вот спорили за эту землю, и сами не знали за какую. Все поперемешалось, они не ожидали этого от смерти. Можно было бы уже и смириться, но соседи однажды запустили со зла скот на их посевы и потоптали их. Потом вроде повинились, а когда голод пришел, жадничали помочь. Но и те тогда не стали сидеть молча, и покалечили их овец. А они пригрозили сараи их спалить, и теперь вот только вражда была, и за соседями нужен был глаз да глаз. Выслушав их печальный рассказ, друзья переглянулись с удивлением. «Какая же нелепая история, — сказал Сариэ. — Лучше мы вам расскажем кое-что другое, а может, музыкой развеселим, вот послушайте…» И он рассказал им новую сказку, которая вдруг пришла ему в голову, о том, как странно, раз умерев, продолжать жить, как будто ничего не произошло. О том, как, раз умерев, можно летать по воздуху и ни о чем не думать, что странные чудеса производит смерть, а люди даже не замечают. Что можно бы было, быть может, и запахом цветов питаться, а овец не пасти, только надо попробовать, потому что, раз умерев, умирать второй раз не страшно. Что можно было бы и ветром управлять, чтобы дул для всех, что, пожалуй, и зимы могло бы не быть, а только весна и лето. Они слушали и не понимали, но слушать не переставали, а после музыкант заиграл на флейте, и они растрогались, и заплакали — и плакали, и смеялись, и им было хорошо.

И так им было хорошо, что на следующий день они решили позвать соседей на общий пир. И позвали, и те пришли, и вместе слушали, и восхищались, и обнимались, и обещали забыть вражду, и благодарили друзей за то, что они им дали такой совет. Так что праздник продолжался день и другой, а после соседи все-таки собрались домой и сказали музыкантам, чтобы они приезжали и к ним. И те обещали.

Но сегодня еще они пошли ночевать в углубленную в землю пристройку, которую им выделили для ночлега, и забрались туда, и сели на пол, собираясь укрыться овечьими драными одеялами.

— Странную сказку ты сочинил, давно я не слышал твоих сказок. Но эта меня удивила, — промолвил Фриу-Фриу.

— Да это чтобы они помирились. Надо заехать к соседям, чтоб не поссорились, и после уезжать отсюда, не нравится мне это место.

— Ты прав, и мне не нравится, — ответил Фриу-Фриу и уже опустился, чтоб улечься, как вдруг резко поднялся и, прижав руку к губам, разразился громким и хриплым кашлем, и казалось, что что-то клокочет у него в груди.

— Что с тобою? Неужели снова? — воскликнул Сариэ испуганно и скорее придвинулся к другу, обнимая его рукою и поднося к нему ближе светильник, который только что собирался загасить. — Я же говорил, что тебе не стоит много играть, увы, не надо было нам развлекать всех этих людей, да я не мог сам отказать себе в желании тебя послушать…

Но приступ, неожиданно налетевший, уже прошел, музыкант поднял на него глаза и попробовал улыбнуться. Он отнял руку от губ, и тут Сариэ увидел, что рука его была вся в крови и одежда тоже была в крови, и ему стало жутко.

— Фриу-Фриу… — прошептал он.

Он не знал. что сказать дальше. Он хотел сказать: не играй больше. Но был ли в этом смысл? Был ли уже в этом смысл?..

Сариэ принес ему воды, чтоб умыться и напиться, и обнял его, и уложил рядом с собою, чтобы согреть. А когда тот уснул, сам он лежал и не мог сомкнуть глаз. Он думал о том, что увидел, и думал о том, сколько еще сможет видеть рядом с собою этого человека. И думал о своей сказке и о том, страшно ли умирать, однажды умерев.

На следующий день они вышли, сели на лошадь и поехали вдоль долины, чтоб посетить соседей и ехать дальше в сторону города, потому что до города было, как им сказали, уже близко. Фриу-Фриу объявил, что вполне может ехать, но, когда они приехали, он хотел только полежать в покое. А они попросили его все же им сыграть, и он взглянул на Сариэ вопросительно, и тот промолвил:

— Мой друг болен, он не сможет вам сегодня сыграть. Дайте нам отдохнуть один день, и после мы устроим большой праздник.

Они нахмурились и, кажется, опечалились, но вдруг Фриу-Фриу встал и сказал:

— Нет, я сыграю для вас сегодня, — он достал длинную свирель и стал играть, и мелодия полилась тихо и протяжно, чуть порхая над засыпающей долиной, завиваясь кончиками своих трелей, и долго лилась, и слушатели замерли, ловя ее, а Сариэ смотрел на друга оцепенело и тревожно, но тот вдруг отнял свирель от губ и остановился, и посмотрел куда-то вдаль невидящими глазами.

— Теперь я должен уснуть, — сказал он и, не обращая внимания ни на кого, пошел прочь, а Сариэ вскочил и пошел за ним, все еще не понимая, что с ним случилось.

Когда они дошли до какого-то низкого сарая, в котором им предложили ночевать, и здесь действительно можно было ночевать, хотя было прохладно, но все же не сыро, только тогда музыкант обернулся и произнес:

— Прости меня, я просто понял, что завтра я едва ли смогу уже им сыграть. А они разозлятся и не помирятся со своими соседями…

Сариэ смотрел на него и чувствовал, как от губ его отливает кровь, и не мог разомкнуть их, и ничего не мог сказать в ответ.

А ему надо было сказать, что они должны уехать прямо сейчас. Он понимал это. Правда, у них не было сил. А у его друга не было сил совсем. Он хотел только лечь и укутаться в старый плащ и в теплые шкуры. И все же стоило бы уехать. И не стоило им играть сегодня. Они бы, конечно, разозлились и не помирились с соседями, но они и так разозлились, что тем достался праздник, а им — нет. Фриу-Фриу не смог встать на следующий день. Он был слишком слаб. Он остался лежать в сарае, тщетно пытаясь согреться под грудою теплых тряпиц. Жители смотрели угрюмо, потом же сказали Сариэ, что раз они не будут играть им, то он должен идти и работать с ними, должен идти и пахать с ними землю для будущего посева, потому что они верили, что музыканты не просто так появились, что они волшебные существа, и им должно от них прийти благополучие и урожай, и земля станет плодородней, если он ее вскопает. Он пожал плечами и отправился вместе с ними.

Только друг позвал его напоследок и сказал вдруг:

— А покажи мне еще тот камень, хочу на него посмотреть…

— Ах, камень! — сказал Сариэ, вздрогнув.

Он как-то и не думал об этом. Скорее вытянул шнурок и извлек бриллиант, который снова замерцал, даже здесь, в полумраке убогого помещения, таинственным и чистым голубоватым светом.

— Возьми себе, смотри, конечно, на него сколько хочешь!

Музыкант улыбнулся, глядя на голубоватый призрачный свет, разливающийся от лучистых граней.

— О нет, нет, — сказал он, однако. — Не оставляй его мне, он пропадет, я слишком слаб, чтобы сохранить его.

— Как же он пропадет, если это слеза богини? Пусть остается с тобой, он защитит тебя.

Он оставил другу алмаз и ушел в поле вместе с жителями.

6

До вечера они работали в поле, месили ногами глинистую жижу земли, а тучи тихонько моросили, и ветер дул пронзительно, вылетая из-за высокого горного склона.

Вечером он вернулся и увидел, что больной лежит, закрыв глаза, чуть касаясь рукою камня, мерцающего рядом с ним. Казалось, он спал очень спокойно. Казалось, что ему лучше. Сариэ прислушался: дыхание его было ровным. Но он сразу открыл глаза и вновь улыбнулся слабо навстречу другу. Он вовсе не спал, а пошевелиться не мог. Тот же принес ему в миске горячую похлебку и кормил его осторожно из деревянной плоской ложки.

Так было и на следующий день, и через день. Фриу-Фриу лежал и смотрел на камень, и словно бы цвета добавлялись к его бледным, отсвечивающим вечерним небом глазам. А Сариэ ходил с жителями работать в поле, и они хотели, чтоб он работал больше, а сами только смотрели на него, скорее, чем делали что-то, потому что верили, что, если он вспашет их землю, она даст им лучший урожай, а если поставит забор, он дольше простоит, а если у овцы роды примет, ягненок за зиму не умрет. Он устал, и лицо его и одежда были выпачканы в грязи, а волосы засалились и висели слипшимися космами, но он был не против им помочь, если они верили. Только гонцы от соседей пришли и посмотрели мрачно, как они работают, и ушли снова.

А потом что-то странное произошло, потому что морось вдруг исчезла и воздух стал свежим, хотя тучи по-прежнему висели над горами. Но погода поменялась, и как-то как будто бы дышаться стало легче.

— Ветер изменился… — сказал старейшина, длинный тощий старик, глядя пристально на гору, из-за которой выглядывал луч света.

Сариэ поднял голову и стер пот со лба, тоже посмотрев в ту сторону. Ветер изменился — это хорошо. Если только надолго — это правда давало жителям надежду на лучший урожай.

7

Когда он вернулся к сараю, даже когда только подходил к нему, что-то странное его остановило, странный звук. Он вслушался и понял — тихий-тихий звук флейты. А когда он вошел, увидел: его друг сидел, завернувшись в овечью шкуру поверх плаща, но в руках он держал флейту, и временами подносил к губам, и издавал тихий, но чистый звук.

— Ты поправишься, Фриу-Фриу, ты поправишься, я знаю! — воскликнул Сариэ, опускаясь на колени рядом с ним.

Музыкант посмотрел на него светло и долго, потом указал на камень, поблескивающий среди сена и сора, и сказал:

— Возьми его, спрячь: он слишком красивый для этого места, но теперь, кажется, все уже красиво…

— Хорошо, — ответил Сариэ.

Этой ночью он заснул спокойным сном. Спокойным, крепким и хорошим сном уставшего от тяжелого труда человека. Может быть, от того, что устал, может быть, от того, что его другу стало лучше, а может быть, от того, что воздух стал свежее.

Однако скоро он проснулся от шума и криков. И он проснулся, и Фриу-Фриу, они приподнялись и слушали, как орут истошно женщины, как что-то падает, бьется, и наконец треск раздался где-то в отдалении, и рыжие полосы поползли по полу. Сариэ вскочил и выбежал наружу, едва схватив по пути свой длинный меч. А было зачем: какие-то люди с дикими воинственными криками носились между амбаров и кидали в них горящие головешки. Пара сараев уже занялась, жители пытались то ли отбиться, поймать злодеев, оттащить их, то ли броситься спасать имущество, броситься за водою, чтоб заливать пожар. Женщины вопили и рыдали громко. Мужчины пытались драться, хватая колья и вилы.

Сариэ выбежал наружу и остановился на секунду с поднятым мечом, глядя на это, и одежда его развевалась на ветру, который раздувал языки пламени. Потом стремительно он направился к поджигателям, и тут же двое упали замертво, сраженные его мечом. Нет, они были всего лишь убогие крестьяне, они не были воинами, они могли драться между собой до бесконечности, но он мог смести их всех почти одним разворотом. Они не умели обороняться и были совершенно бессильны. Они закричали, завизжали, глаза их наполнились ужасом, они бросили свои поленья и разбежались. А жители, до сих пор напуганные, ринулись заливать пожары. Он думал помочь им в этом, однако ноги его подгибались. Медленно и не глядя на них, он побрел в сарай, вновь упал рядом с Фриу-Фриу на сено и шкуры и уснул.

Но, видно, спать ему сегодня было не суждено, потому что еще не начало светать, когда чей-то грубый окрик разбудил его. От него потребовали встать и выйти. Он машинально вновь сжал в ладони рукоять меча, а может быть, и не машинально, а намеренно. Он поднялся и встал в проеме, опираясь о свое оружие. А они стояли перед ним — старейшина одного рода и старейшина другого, и их сыновья, и младшие братья позади их спин. Они смотрели крайне темно и враждебно. Потом старейшины расступились и показали ему на два мертвых тела, лежавших на покрытом серой мешковиной настиле. Бурая кровь пропитала ткань.

— Вы двое обещали нам покой и мир, задурманили нам головы своими сказками и музыкой, а посеяли рознь и смерть, — сказал старейшина деревни, два часа назад едва не сгоревшей от рук соседей. — Эти люди были нашими родственниками, но ты убил их. Ты достоин смерти. Но ты чужак и гость, и мы сами виновны в том, что поверили тебе. Убирайся прочь с нашей земли.

Сариэ стоял, опираясь ладонью одной руки о глиняную стену сарая, а другой — о меч. Они смотрели на него и не шевелились. Возможно, они бы и не хотели отпускать его, возможно, они бы и хотели убить его, но они не решились бы к нему подойти. Он оглядел их равнодушно и коротко ответил: «Да».

Когда он вновь зашел внутрь помещения, его друг смотрел тревожно.

— Что там произошло? — прошептал он.

— Ничего особенного, — ответил Сариэ. — Соседи наконец помирились между собой, и мы им больше не нужны. Так что они не хотят нам больше давать кров. Уезжаем.

Он нащупал рукою свою дорожную сумку, забросил ее за плечи, вложил меч в ножны и повесил на пояс, дотронулся до руки больного, посмотрел на него, потом сгреб его в охапку, а он был легче пушинки, вместе с укрывающим его плащом, вывел лошадь, посадил его на ее спину, вскочил сам и, не оглядываясь, бодрым шагом направился ее прочь.

8

Ему бы хотелось пустить коня галопом, но он сдерживался, чтоб не потревожить больного, эта тряска была бы ему вредна. Да и неясно, куда им было спешить. И куда вообще продвигаться. Можно было вернуться в прежние деревни, наверное, их бы там приняли, но сперва он решил ехать в сторону города, однако скоро понял, что сбился с пути, что дороги он не знал, а откуда они приехали, сейчас уже не мог вспомнить. Над горами стояли низкие тучи, еще было почти темно, едва лишь светало, и начинался дождь.

Да, дождь капал большими холодными каплями все чаще и чаще, и наконец это был уже ливень, и они ехали под ливнем, и он не мог укрыть друга от этого ливня.

Он увидел пещерку среди скал, свернул к ней и соскользнул с мокрой лошадиной спины. Здесь было место, чтоб укрыться для

них и для лошади. Совсем маленькая пещерка, не спасающая от холода, но спасающая хотя бы от потоков ледяной воды.

Он сел в углу, прижав тело своего друга к себе, словно пытаясь согреть. Он сидел молча, и это тело также лежало неподвижно, хотя он слышал тихое биение сердца. Должно быть, больной спал глубоко или просто потерял сознание. А вчера казалось еще, он придет в себя…

Все это время Сариэ усиленно ни о чем не думал. Ни о чем, кроме холода и дождя. И теперь, прижавшись спиной к влажному скользкому камню, он все еще пытался ни о чем не думать, глядя перед собою на струи, низвергающиеся вдоль светлого проема и с треском разбивающиеся о камни перед ним. Но мысль сама пробивалась из глубины сознания, пользуясь дремотой, которая пыталась смежить ему веки, временами превращая струи дождя в светящиеся и колеблющиеся волны, то уносящие, то приносящие с собою свой мерный шум. Тогда, пользуясь утратой контроля, мысль пробивалась и начинала болезненно стучаться, и тут же будила его вновь. Так что наконец ему пришлось сдаться и позволить ей войти.

Он не смог спасти своего друга. Мало того, он погубил его. Трижды он не смог защитить его. В первый раз тогда, в горах. Казалось, что он спас его тогда от холода — но он пришел слишком поздно, и теперь эта болезнь, которой могло бы не быть, встреться они на день раньше, убивала его. Но и далее среди яркой весны и жаркого лета он не обратил на нее внимания, он заставлял друга играть, и играть, и играть на своих флейтах, он мечтал о его славе и о его признании среди людей — даже не замечая, что это губит его. До последнего он позволял ему дуть в дудки и с наслаждением его слушал. И наконец, теперь. Теперь по его вине они вынуждены были уйти из деревни. Теперь, как в самом начале, они замерзали в горах. Как будто ничего не произошло с тех пор, как будто все вернулось: в промокшей одежде на ледяном воздухе этот человек замерзал в горах с тем лишь различием, что теперь он был рядом — и ничем не мог помочь.

Почему эти люди потребовали от него убираться прочь, у него не было вопроса и не было даже на них обиды. Они были родственниками, он был чужаком, да еще и непонятным, опасным. Как бы они ни враждовали, в конце концов, это было важнее. Стоило ли убивать тех двоих, у него тоже не было вопросов: да, стоило, и стоило бы еще раз. Их вражда дошла уже до слишком безумной степени, и может, он спас их от куда большего кровопролития. Но почему сегодня? Почему именно сегодня они решили сжечь эти злосчастные амбары?

Ответ был прост: они позавидовали. Позавидовали тому, что таинственный незнакомец остановился у соседей, а не у них, и пашет их поля. Надо было не соглашаться. Но тогда они бы выгнали их еще раньше… Все дело в том, что не случилось праздника. Праздник в одной деревне, праздник в другой, и они бы ушли, а жители остались бы в мире и светлом воспоминании. До тех пор, пока у одних урожай не оказался бы лучшим и приплод большим, и тогда бы снова поссорились. Теперь… Теперь они долго не поссорятся. Теперь, когда и у тех, и у других есть друг перед другом большая вина, которую дружно можно списывать на опасных странников. Да, жителям повезло. Но почему все же именно сегодня? Сегодня, когда его друг только смог подняться? Может быть, завтра, через день, он бы встал, и они бы ушли сами по теплой, не залитой дождем дороге…

Все началось со сказки. Он зря сочинил эту сказку. С чего он придумал это все? О том, что можно по воздуху летать и управлять погодой, поняв, что второй раз умирать не страшно? Какая чушь… Однако, о чем тут думать! Почему сегодня? Да потому, что ветер изменился. Тогда же они сказали ему, жители первой деревни, что ветер на земле дул с другой стороны горы. Видимо, как раз так, что их половина долины была беднее. Там, у второго брата, злаки колосились выше и земля была тучнее. А здесь его земля осталась той же, а с ветром все было наоборот. И вот ему не давал покоя этот ветер. Ветер и был причиной всех бед. И вдруг он переменился. Почему он переменился? Пришел какой-то незнакомец, сказал, что можно управлять погодой, вспахал чье-то поле, и вдруг переменился ветер. Ветер стал благоволить к вспаханному полю. Может, незнакомец и правда управлял погодой?

Только сам не ведал об этом. Если бы ведал — разве бы мерз теперь в горах под дождем? Или этот дождь — он просто вторил слезам, льющимся из его собственных глаз? Может, это небо плакало вместе с ним, исполнившись сочувствия?

— Ты плачешь? — услышал он вдруг тихий голос.

Он вздрогнул и очнулся.

— Не плачь, — повторил голос.

Сариэ повернул голову. Его друг смотрел на него чистым и светлым взглядом.

— О, ты проснулся! — воскликнул Сариэ. — Прости меня, прости. Я плачу от того, что не могу помочь тебе. Я так надеялся, что ты выздоровеешь, но нас выгнали на холод и дождь, и я не могу сделать так, чтоб было тепло. Ты говорил, я умею разжечь костер из мокрых веток, но я не умею разжигать костра под ливнем, тем более что здесь нет вовсе никаких веток. Только вода и камни. Увы, прости меня, прости…

— Сариэ, — произнес больной тихо, но на удивление уверенно. — Мне не холодно совсем. Мне тепло. Это правда. Дай руку, — и он высунул свои тощие пальцы из-под складок плаща.

Сариэ коснулся этих пальцев, сжал его ладонь.

— Видишь, — сказал Фриу-Фриу, и глаза его словно чуть хитровато блеснули. — У меня теплая рука. Это у тебя рука холодная. Твои пальцы дрожат, ты замерз совсем, а говорил, что никогда не мерзнешь. Ты бы лег и укрылся тоже плащом, так, как мы раньше с тобою под одним плащом спали. Не плачь, ложись, поспи, не спеши никуда.

— Хорошо, — ответил Сариэ.

Он почти беззвучно и до странности покорно развернул плащ, укутывающий больного, скользнул вниз и улегся на земле рядом с ним, лишь положив его голову и плечи себе на грудь, как на подушку, чтоб не дать ему касаться холодных камней и промокшей попоны, укрылся вместе с ним плащом и наконец почти мгновенно провалился в небытие. Так они и спали весь день почти до вечера, рядом, прижавшись друг к другу, как двое потерявшихся детей.

9

Под вечер Сариэ проснулся. Проснулся он от того, что было тихо. Вода больше не лилась, не билась, не трещала, не врезалась в камни, падая с неимоверной высоты. Он открыл глаза, и какая-то белизна поразила его. Белизна и тишина. Ибо шел снег. Снежинки летели, летели с вышины. Медленные и пушистые. Пушистые и белые. Белые и слипшиеся огромными собраниями, легкими, летящими, но заметными. В ладони они превращались в большие капли воды.

Фриу-Фриу не просыпался. Он лежал тихо. Он, кажется, был без сознания. Сариэ вывел коня, подхватил друга и направился дальше, сам не зная куда, просто туда, где скалы расходились и можно было проехать. А снег все плотнее налипал на плащ и все гуще загораживал пространство перед ними.

Но к темноте они доехали до низовья какого-то ручья, еле видимого среди скал, и неожиданно наткнулись на дверь. Это действительно было неожиданно: горы казались безжизненными, и то, что кто-то здесь живет, представлялось неимоверным. Однако снег падал, скрывая все впереди, и темнота спускалась, а прямо перед ними в склоне горы виднелась дверь. Маленькая, простая, ни на что не претендующая, из нескольких неровно приставленных друг другу и плохо обработанных досок.

Дверь была заперта или, по крайней мере, каким-то образом закрыта. Что было там, за ней, Сариэ не знал и даже не думал, но это была дверь — и он постучал.

Постучал раз и еще раз. И наконец позади нее раздались шаркающие шаги, которые казались одновременно тяжелыми, но робкими. Словно кто-то страшился подойти.

— Откройте! — взмолился Сариэ. — Мы умираем от холода, мы умираем, я и мой друг, который болен, спасите нас.

Шаги приблизились, замерли, затихли.

— Откройте, откройте, — произнес Сариэ, почти рыдая.

Что-то зашуршало, что-то зашумело, и наконец дверь открылась — хотя бы на одну щель. Испуганное смуглое лицо показалось за ней. Человек посмотрел. Посмотрел, и еще посмотрел, и, наконец, раскрыл дверь.

— Мой друг умирает, — вновь повторил Сариэ. — Здесь холодно, здесь холодно и жутко, дай нам ночлег, добрый человек, я прошу тебя!

— Сколько вас? Двое?..

Испуганный хозяин посторонился и впустил их. И их, и лошадь. Сказал, что негде больше ее поставить: у них нет лошадей, нет скота, ничего нет, только эта дырка в скале, для него и для жены. Снова плотно закрыл дверь, задвинул засов и взял хвороста, чтоб подбавить в очаге огня. Помещение, в котором они находились, было не слишком велико. Пол был каменный и холодный, просто дно пещеры, заваленное старыми тряпками. В дальнем углу женщина ткала грубую ткань на самом убогом из возможных станке. Она была усталой и печальной. Но встала навстречу к ним, глядя на них тревожно и внимательно, и, кажется, лицо ее было исполнено сострадания. Она протянула руки к больному — и уложила его на ворох тряпиц, служивший постелью, и укрыла одеялом. И больше никого не было здесь, только двое странных пугливых людей.

Сариэ сидел, не шевелясь и неподвижно глядя на пламя, хотя дрожь все сильнее начинала бить его по мере того, как отогревались окоченевшие члены. Кто-то тронул его за плечо, он поднял голову: это хозяин протягивал ему чашку, над которой клубился в воздухе пар.

— Горячая вода, ничего больше нет, — пояснил хозяин на этот раз уже как-то почти виновато. — Но, может, согреешься немного.

Сариэ взял чашку и поднес к губам. Горячая вода сейчас казалась пределом желания.

— Если снимешь одежду, мы высушим ее над огнем, — сказал хозяин, протянув ему большой кусок драной ткани, чтоб укрыться.

Он молча последовал этому совету, снял одежду, укрылся, как мог, тем, что они ему дали, и тут же вновь опустился без сил на пол, словно только об одном в жизни и мечтал — о том, чтобы спать в тепле. Когда же проснулся, он чувствовал себя разбитым и не мог сперва понять даже, где он и сколько он проспал времени, но все же он согрелся. Сквозь щели в двери проникал тусклый свет. Печальная женщина по-прежнему хлопотала в другой стороне возле больного, а мужчина, сложения почти хрупкого, с узкими плечами и спутанными волосами смотрел на огонь уныло. В кривом котелке что-то кипело. Сариэ поднялся и сел. Рядом лежали аккуратно сложенная одежда, сумка и даже оружие.

— Ты уже проснулся? Еще только светает, — пробормотал хозяин, посмотрев на гостя своим неопределенным, сразу хмурым и неловким взглядом.

— Я согрелся, спасибо тебе.

— Это жену благодари. Я не хотел открывать. Не ждали увидеть добрых людей, здесь все больше разбойники только если ходят. Мы, как слышим снаружи шаги, тем более стук копыт, а тем более к ночи — забиваемся в угол и сидим не шевелясь. Но жена услышала твой голос и говорит: а вдруг правда кто-то заблудился в горах и замерзает ночью? Я пошел открыть. Вижу тебя, и коня, и оружие, едва не упал от страху… Но теперь рад, что открыл. Друг твой совсем плох.

— Но он жив?

— Да, жив, он спит пока, не надо его беспокоить.

— Он сильно болен, увы, уже давно. Если бы ты нас не впустил, он бы не пережил этой ночи.

— Кто вы такие и откуда, и как оказались в горах?

— Мы бродячие музыканты.

— Музыканты?

— Да, наверное, так это можно назвать. Мой друг играл на флейте, а я рассказывал сказки. Но мой друг заболел, и теперь уже некому играть…

— Ты странно выглядишь… Ты из людей с запада?

— Да, из них.

Хозяин, казалось, внимательно разглядывал теперь его черты.

— Здесь ваших много, говорят. В столице…

— Даже так?

— Да, красивый, говорят, город. Ваши умельцы там всего понастроили. Но я еще никого не видел, в горах здесь живу, от всех далеко. Хотя вы повсюду проникаете. Странные вы люди все же, много раз слышал, что вы странные. А сейчас вижу сам. И странная у вас страна, если даже музыканты носят с собой оружие.

— Все, кто пришел, пришли с войском. Ведь в чужую землю пришли воевать. Потому и с оружием. Даже если музыканты. А по правде, для бродячих музыкантов это особенно полезно, потому что хорошо помогает от разбойников.

— Но все же это странно: раз вы пришли воевать, отчего больше не воюете, не правите, а бродите и играете музыку?

— Так мир здесь такой. Все перемешалось. Неясно, с кем воевать. Да и мертвым воевать — разве не странно? Это из-за того, что мы все уже однажды умирали. Разве не может быть потом не странно?

— Странно, да. Но мало кто понимает.

— Вот я понял — и отправился бродить и играть музыку… Только друг мой заболел, и музыки больше нет…

— Твой друг же не из ваших?

— Нет.

— Но тоже чужестранец.

— Да.

— Ты говоришь, однако, на местном языке так хорошо, что я бы и не сказал, что ты нездешний.

— Я долго здесь живу.

— Странно, а в столице не был.

— Я жил в Эргинии.

— В Эргинии? А она существует?

— Конечно, ведь я же там жил.

— Я думал, что, может, сказка… И это очень далеко. Хотя я слышал о ней. Но там совсем на другом языке говорят.

— Правда? Мне кажется, что похоже.

— Вот и тоже странно: тут в каждом селе свой язык.

— Мы переходили все время из села в село и даже не замечали.

— Говорю же: много в вас странного. Письмо здесь, правда, одно, из тех мест как раз, где Эргиния, и пришло сюда давным-давно когда-то, но писать никто почти не умеет.

— А ты?

— Я умею, только не знаю зачем.

— Да, я тоже не знаю. Но ты, значит, не из крестьян?

— Нет, когда-то я в городе жил, я книги читал, учился, думал лекарем стать, а не стал. Только это еще в том мире было. А тут поменялось все. И пришлось из города нам с женой уехать. И прятаться здесь в горах.

В это время жена его встала, обернулась и подошла к ним.

— Твой друг очнулся, — прошептала она.

Сариэ взглянул на нее, потом встал, скорее направился к тому углу, где лежал больной, и склонился над ним.

— А… Сариэ? Как я рад тебя видеть. Я не умер еще? Я думал, мне уже стоит умереть…

— Что ты, зачем тебе умирать? Не умирай, прошу тебя.

— А что от меня толку? Я же обещал тебе не болеть. А обещания не сдержал. А не сдержал — надо умирать.

— Тебе плохо?

— Нет, мне хорошо. Тепло, хорошо, лежал бы и лежал.

— Вот и лежи, если хорошо. Болей, если хочешь, но не умирай.

— Спасибо тебе.

В это время женщина окликнула их:

— Тут горячая похлебка готова, она, конечно, пустая совсем, но все-таки вам надо обоим поесть.

— Да благословят боги ваш дом, — вымолвил Сариэ с искренней благодарностью.

10

Они остались здесь на несколько дней. Хозяева были рады гостям, да и уговаривали не уезжать, покуда больному не станет лучше, а ему, как казалось, становилось немного лучше: он садился уже иногда на постели и вел с ними разговоры, и сам мог в руках удержать плошку.

Эти двое жили здесь в горах одни, вдали от людей, страшась всего и редко выходя наружу, но жена делала простые грубые тка-ни, а муж из мягкого камня вытачивал какую-то утварь, потому все помещение было закидано тряпицами и хламом. Изредка заезжал из города караван, завозил им еду и забирал товары. Сами же они в город ходить боялись, да и не хотели вовсе этого, а денег у них никогда не было, а так бы можно было у караванщиков что-то покупать. У гостей же их деньги были, осталось немного с тех пор, как они жили хорошо и богато. Сариэ вытащил связку медных монет, разделил ее пополам, половину отдал хозяевам, а половину оставил себе. Чем привел их в смятение и почти что страх, но с того момента они, кажется, еще больше настаивали, чтоб чужестранцы задержались подольше, хотя и рассказали, что можно отправиться в город: он был не больше, чем в дне пути отсюда, и недалеко отсюда шла туда дорога. А вот если в столицу ехать, то это гораздо дальше, но тоже если верхом скакать, то можно добраться за несколько дней.

В один день, ближе к вечеру, когда огонь тихо потрескивал в очаге, они сидели все в тишине и занимались кто чем. Сариэ вместе с хозяином вышли сегодня наружу и ходили по горам искать сухой кустарник, который кое-где рос, за хворостом, и принесли его много. Горный воздух стал немного теплее за эти дни, но тучи все еще висели плотною пеленою. И теперь они сидели у яркого пламени, дымок от которого уходил в щель, тянущуюся вверху над дверью. Сариэ чинил для женщины ее давно покосившийся шаткий станок, а ее муж в углу тихонько шуршал своими камнями, обтачивая их друг о друга. Женщина обшивала концы готовой толстой ткани, превращая ее в покрывало. Больной же музыкант сидел у очага, глядя на огонь каким-то долгим взглядом, долгим и словно бы улетающим куда-то далеко-далеко вместе с этими волнующимися и исчезающими в воздухе полупрозрачными язычками. Они молчали все, они почему-то молчали все. Почему-то долго молчали, словно наговорились вдоволь на время, словно и не нужно было ничего говорить.

— Я все еще вижу радугу… — едва слышно промолвил вдруг Фриу-Фриу, но эти слова прозвучали на удивление отчетливо и показались даже громкими из-за тишины, так долго прерывавшейся лишь легким и мерным постукиванием, шуршанием камней и поскрипыванием сухих досок станка, да и то поскрипывание уже прекратилось, так как Сариэ закончил работу.

— Радугу? — переспросил он друга.

— Да, пламя разных цветов… Видишь, смотри, разве не так? Вот один язычок фиолетовый, а вот зеленый…

— Ты видишь это?

— Вижу. Красиво очень.

— Нет, я вижу просто пламя.

В это время женщина тревожно посмотрела на них.

— А ты видишь радугу? — спросил ее Сариэ.

Она отрицательно замотала головой почти в страхе.

— Ты боишься радуги?

— Боюсь, да. Радуга, говорят, к смерти.

Сариэ взглянул на нее удивленно.

— Конечно, к смерти, — прошептал Фриу-Фриу. — Но все равно красиво. Не оторваться… Сариэ, послушай, — вдруг произнес он, поднимая взгляд.

— Что, друг мой?

— Послушай, снаружи уже стемнело?

— Нет еще, кажется, не совсем. Но скоро сумерки.

— Я хотел бы выйти посмотреть, пока не стемнело.

— Ты сможешь встать или мне отнести тебя?

— Смогу встать.

— Но не лучше ли завтра, утром? Может быть, солнце выйдет, сегодня тучи начали редеть.

— Нет, завтра я, может быть, и не смогу встать уже, я бы сегодня вышел, хочу на горы взглянуть.

Сариэ повернулся к хозяевам. Он не знал, откуда вдруг эта просьба и почему его друг говорит, что завтра не сможет встать. Но он спросил, могут ли они выйти теперь и посмотреть вокруг. До странности, хозяева не стали их отговаривать. Они не стали также и страшиться наступающего вечера. Они словно замерли, только молча кивнули и встали.

Он помог Фриу-Фриу подняться и повел его к двери. Тот шел неуверенными шагами: он давно уже не стоял на ногах. Хозяин поспешно подбежал и снял доску, служившую засовом.

Снаружи было тихо, тучи словно поднялись ввысь, отступили слегка от земли и окрасились чем-то нежно-лиловым, как будто лучи заката пробились сквозь их завесу. Пахло свежестью и землей, и дышалось легко. Воздух был неподвижен и чист, и словно бы его было на удивление много. Хотя сзади и по бокам громоздились утесы, простор расстилался перед ними. Вдали виднелись тронутые легкой дымкой пики, вниз уходил застланный желтоватой травой склон, посередине которого медленно двигалась коричневая фигурка пасущейся лошади. Сариэ отпускал ее на весь день гулять одну, только на ночь приводя обратно, сказав, что его лошади от него никуда не уйдут, пока он их не отпустит, и другим не дадутся, пока он не разрешит. Хозяева удивились, но поверили. Они не знали, как обычно обращаются с лошадьми. Где-то внизу поблескивала среди камней река. И было тихо. Гулко и совершенно тихо.

Фриу-Фриу остановился, опираясь одной рукой о плечо друга, а другой — о склон скалы, в которой было прорублено их жилище. Камни склона покрывали лишайники, а в щелях между ними густыми шапками пробивалась трава.

— Как красиво… Как тихо… — сказал Фриу-Фриу.

Хозяева тоже выглянули наружу и смотрели с опаскою вокруг на пустой пейзаж.

— Красиво… — отозвался Сариэ. — Ты по-прежнему видишь радугу?

— Да, радугу вижу, поперек всего неба.

Сариэ вздохнул. Откуда эта радуга?..

— Ты хочешь сесть? — спросил он.

— Нет, не надо… Сариэ…

— Да?..

— Ты бы хотел еще раз послушать, как я играю?

— Хотел бы, но не сейчас. Тебе нельзя. Ты ведь не поправился.

— Сариэ, я не поправлюсь уже. Я все равно умру. Очень скоро. Я хочу сыграть для тебя еще раз. И для этих людей — может быть, им понравится? Они так добры ко мне.

— Не надо, Фриу-Фриу. Не говори так, и не надо сейчас, — проговорил Сариэ, но он чувствовал, что у него губы стали сухими настолько, что звуки замирают на них, и то, что он сказал, было слишком беззвучно и слишком неуверенно.

— Ты же только один на всем свете меня слышал. Мне будет жалко умереть, еще раз тебе не сыграв. Это, наверное, последнее, чего бы мне хотелось.

— Сыграй мне, я хочу тебя еще раз услышать… — произнес Сариэ обреченно.

— Принеси мне флейту. Ту, которую я последней сделал.

Сариэ отпустил его руку и обратился к хозяевам.

— Мой друг хочет для нас сыграть, — сказал он и пошел за флейтой.

Он вернулся с флейтой и отдал ее в чуть дрожащую худую руку музыканта. Тот взял ее и сделал несколько шагов вперед, до самого края ровной площадки, за которой начинался склон.

— У меня есть одна мелодия для тебя. Может быть, я ее придумал, а может быть, она просто есть. Не знаю, откуда она взялась, но мне нравится. Вот думаю, если услышишь ее где-нибудь еще, то, может быть, обо мне вспомнишь.

Он поднес флейту к губам и заиграл, не оборачиваясь к слушателям, глядя на простор перед собой.

Мужчина и женщина стояли очень тихо и слушали очень внимательно и даже напряженно. Должно быть, они до сих пор все еще не верили, что заезжие странники правда были музыкантами и что этот старый тощий больной человек с неряшливыми длинными космами мог бы извлекать из тонкой деревянной дудки волшебные чистые звуки. Или они просто не думали об этом.

Сариэ прислонился спиною к травянистой неровной стене и сжал в ладонях несколько длинных и крепких стебельков, изломав их нещадно. Он не хотел заплакать, он хотел просто слушать, и еще, какие бы тени ни кружились перед его взглядом и ни сжимали его грудь неимоверной болью, он не хотел останавливать музыканта, он хотел просто слушать. И музыка лилась и лилась, подобная ветру. Сначала в ней не было мелодии, только бесконечные чуть печальные переливы. Но потом появилось что-то иное. Он уже слышал это, да, уже слышал это в прошлый раз, когда тот показывал ему флейту. Нежная мелодия складывалась из переливов, необычная, небывалая, нездешняя, складывалась и летела, чуть вздыхая, взвивалась ввысь и медленно, словно соскальзывая по ступеням, опускалась обратно, странная мелодия, мелодия, которую можно бы было спеть, но которую невозможно было уловить. Она лилась и лилась, лилась и не прерывалась, лилась и вилась, словно закручиваясь спиралью, но она становилась все тише, тише, тише, замирала, исчезала, и наконец затихла, и только воздух словно еще хранил чистоту ее звуков, словно они еще звенели в нем.

Музыкант отнял флейту от губ, поднял взгляд к небу, улыбнулся, пошатнулся и упал на руки едва успевшего подхватить его друга.

Мужчина и женщина, остолбеневшие было, вскрикнули и тоже бросились на помощь.

Сариэ внес его обратно в дом и положил на покрывало. Нет, он был жив. Сердце его все еще тихо стучало.

— Послушай, — вдруг сказал Сариэ хозяину. — Ты говорил, что когда-то хотел стать лекарем, но не стал…

— Да, это так, я не стал лекарем, не смог освоить это ремесло…

— Но ты знаешь лекаря в округе? В городе? Где-то?

Мужчина помялся немного, помычал, помолчал, а потом ответил:

— В городе лекари есть, конечно, там и княжеский двор есть. Но они дурные, ничего не смыслят. Однако есть один, который лучше. Только он не свободный человек, он раб у одного богатея, менялы, и работает на него, а тот дорого за его работу берет, потому что знает, как он хорош, почти чудеса творить может.

— Вот он мне и нужен!

— Там в городе менялин дом за большим забором, все знают. Хозяин отрицать будет, что у него раб есть, он незнакомых не любит. Но за деньги все продаст.

— Я поеду туда.

— Езжай. Возможно, он сможет твоему другу помочь…

11

Сариэ не стал медлить, едва только ночное небо чуть побледнело и позволило видеть дорогу, он уже собрал весь свой скудный скарб, вскочил на лошадь, а бесчувственного друга своего, укрыв его вновь плащом, посадил перед собою, удерживая его одною рукою. Хозяева хотели было вернуть ему оставленные деньги — для лечения, но тот отказался, сказав, что у него еще много всего есть, и даже подарил им на прощание острый короткий нож с витой ручкой, потому что зачем ему два ножа? Правда, зачем музыканту оружие?.. Они же дали ему рваную, грязную, но теплую накидку с капюшоном, чтоб укрыться в дороге от влажного холода зимы, потому что ткань его одежды была слишком тонкой, а ничего больше, чтоб подарить ему, у них и не было.

Поехав в указанном хозяином направлении, он и правда вскоре нашел дорогу, узкую тропку, вьющуюся под скалами. Он ехал быстро и сосредоточенно, вновь стараясь ни о чем не думать, не спешить сверх меры и не тревожиться без смысла. Он просто должен был доехать до города.

Однако все же опасения этих жителей с горы и их предупреждения о недобрых людях оказались не напрасными, и вскоре прямо перед ним и за ним со скал сорвались, словно темные тени, несколько фигур. Они преградили ему дорогу.

— Ты едешь в город? — спросил первый из них, большой и черный, с раскосыми глазами.

— Да.

— Тогда плати. Бесплатно нельзя проехать.

— Мой друг умирает. Я везу его к врачу.

Они усмехались в ответ его словам, но не шевелились.

Он быстро оглядел их, чтоб оценить ситуацию. Их было много, не меньше десятка. Они были хорошо вооружены, но, похоже, пока еще не настроены на драку. Лица их были мрачны и темны, но ему показалось, что в некоторых проглядывают отнюдь не местные черты. Так вот значит, зачем «людям с запада» может пригодиться в этих краях оружие… Что-то больно укололо его изнутри. Но нет, это было, кажется, не то, что они стали разбойниками, а то, что они даже не возглавили банду… Увы, какой-то странный упадок. Он мог бы обратиться сейчас к ним на родном языке и тем по крайней мере посеять замешательство. Но они видели перед собою пока только убогого странника в грязной и рваной одежде, с грязными волосами и с наполовину завешенным толстым колпаком, покрытым щетиной лицом, усталого, почти убитого, с каким-то седым тщедушным стариком в руках. И пусть даже у этого человека был с собою меч — хотя они вполне могли его принять за длинную палку. Не станет же он на потеху их местным братьям призывать их вспомнить о чести или объяснять им теперь, что он их бывший царь, приведший их сюда, в эти глухие края, и бросивший на произвол судьбы? Биться с ними с умирающим на руках, одною рукою размахивая мечом, а другою пытаясь оградить того от сотрясения и ударов, было бессмысленно, нелепо и даже жестоко. Нет, на этот раз долой самоуверенность и безрассудство. У него еще были кое-какие дорогие вещи, которые он мог продать. Так что он медленно протянул руку к поясу, отстегнул от него связку монет и, молча подняв ее вверх, неожиданно бросил за спину. Кто-то сзади с коротким криком схватил ее на лету. И в это мгновение, когда они все отвлеклись на наблюдение этого быстрого полета, он рванул коня вперед, выхватывая на скаку меч на случай, если надо будет все же сбить кого-то с пути, и даже одного, действительно налетевшего, ударив им плашмя и оттолкнув прочь. Возможно, они были удивлены такой прыти от этого убогого человека, который, судя по их вальяжному виду, не вызвал в них ни малейшей мысли о сопротивлении. Возможно, они просто получили свое и могли быть довольны. Но точно, что они замешкались и остались позади. По крайней мере, они не бросились за ним сразу, но они были пешими, а он был верхом, так что догнать его они все равно теперь не могли бы, даже если бы хотели. И он продолжил свой путь, по-прежнему стараясь не спешить чрезмерно и ни о чем более не думать.