Очерки истории Ларес

Книга I. Рождение героя

Княжеский писчий

II. Портниха

В этот день он впервые за все прошедшее время позволил себе выйти, чтоб прогуляться по городу, не таясь, не скрываясь во тьме и не спеша по делу. Он вспомнил, как в первый день пребывания здесь бесцельно и потерянно бродил вдоль высокой стены и по узким улочкам только лишь для того, чтобы не оставаться на месте. Теперь же он хотел осмотреть город чуть свысока, легким, непринужденным взором. Вместо расшитого платья княжеского царедворца он надел простую и светлую одежду того покроя, какой, по мнению местных жителей, пристал бы больше людям его народа: для него сшили такую по велению князя, что-то вроде подарка, за который он был благодарен, хотя это и было, пожалуй, весьма неумелое подражание. И все же он чувствовал себя свободно и хорошо, широкий пояс облегал его талию, а непокрытые волосы трепал теплый весенний ветер. Прогулку он намеревался окончить, вновь зайдя к знакомому старику и надеясь, кстати, что, может быть, такая одежда еще больше расположит мальчика к воспоминаниям, и, кто знает, вдруг он захочет рассказать ему что-нибудь о своей прежней жизни.

Сегодня на улицах было людно, был в разгаре весенний праздник, и кипели базарные дни. Народ поглядывал на незнакомца с опаской, любопытством и уважением, услужливо перед ним расступаясь, а кое-кто даже кланялся, хотя видно было, что никто не представляет себе, кто он такой, ведь он не показывался в городе, а слухи из княжеского дворца до жителей почти не доходили. В прошлый раз он почти никого не встретил, но те, кого встретил, тогда также отступали, однако, скорее, из одного лишь опасения при виде чужеземца, да еще и вооруженного. Сегодня при нем не было оружия: в оружии не было надобности. Он не перестал быть незнакомцем и чужеземцем, но теперь в этих лицах было куда больше расположенности, словно просто красивая одежда была столь удивительно важной для изменения в отношении…

Кто-то окликнул его сзади, мягкий женский голос, просто на удивление мягкий:

— Эй, незнакомец, постой!..

Он обернулся и теперь разглядывал стоящую перед ним нарядно одетую и с набеленным лицом жену менялы, улыбающуюся ему самой ясной из возможных улыбок.

— Ты говоришь по-нашему? — спросила она вкрадчиво.

— Говорю, — ответил он.

— Ты из столицы, должно быть, приехал, должно быть, к князю направляешься?

— Нет, я не из столицы, — сказал он, по-прежнему изучая ее облик.

— Но, наверное, все равно с дороги! Я тебя прежде не видела.

— Не видела?..

— Нет, ваши люди редко появляются в нашем городе, а вы ведь так смелы, так хороши. Добрый незнакомец, если хочешь, я покажу тебе город, все расскажу, и вкусною едою угощу, и мягкую постель застелю…

— Где же ты угостишь меня и постель застелешь? Не в доме ли менялы? Неужто он стал столь гостеприимным?

Женщина смотрела удивленно, но ни тени узнавания не отразилось на ее лице.

— С чего ты взял, что в доме менялы?..

— Ты — жена менялы, разве не так?

— Так, но… откуда ты меня знаешь?

— Когда я в прошлый раз просил вас о ночлеге, — сказал Сариэ, отворачиваясь и продолжая свой путь по улице, — вы сперва взяли с меня за него денег втридорога, а после все же выставили за дверь как зачумленного.

Ему хотелось заставить ее узнать. Она семенила по-прежнему за ним. Как же она переменилась к нему теперь, неужели все дело и правда в одежде?

— Но как же это возможно? Никогда бы такого не могло случиться! Может, ты путаешь нас с кем-то?

— Я был с другом, он умирал. Седой старик-музыкант, ты разве не помнишь?

— Ах! — она остолбенела и так вскрикнула, что даже ему пришлось остановиться, оглянувшись, чтоб с удивлением вновь посмотреть на нее. — О божества великие, это ты? — она состроила скорбное и покаянное лицо. — Неужели это ты?

— Это я.

— Я думала, ты уехал тогда… — она запнулась на мгновение, явно не зная, как выйти из положения. Но потом, вероятно, сообразив, заговорила сочувственно и быстро: — Тебя больше не было видно. О, клянусь тебе, я хотела тебе помочь, но очень трудно сделать что-то вопреки моему мужу. Он так жаден, ему никакие беды нипочем. Жестокий человек, скупой и жестокий. А что же твой друг?

— Он умер.

— Ах, как ужасно! Неужели лекарь не пришел? Муж не отпустил лекаря?

— Лекарь пришел и сделал все, что мог.

— О, этот лекарь… — она задумалась. — Он очень умелый, таких больше и нет, если он не смог помочь, значит, было и нельзя, увы…

— Да, это так.

— Представь себе, мой муж его как раба у себя держал, не отпускал, а теперь, вот совсем недавно, вдруг от князя за ним прислали, и ему пришлось его отпустить. Больше не будет на чужом горе наживаться! — голос ее был чист, ложь давалась ей так легко, как будто она сама в нее верила.

— Что же, это справедливо.

— Вот, поверь, я бы никогда не прогнала тебя, только от мужа моего спасу нет.

— Я вижу, что нет, — усмехнулся Сариэ, вновь продолжая свое движение по улице.

— Ну, я теперь возмутилась и запретила себя удерживать, — заявила она гордо. — Да и потом, если речь не о деньгах, то ему все равно.

Он только кивнул головой и спокойно продолжал идти дальше, так что ей пришлось продолжить попытки обелить себя в глазах привлекшего ее внимание чужеземца.

— Но я тебя и не видела тогда, только слышала, что кто-то о помощи просит. Вот бы не подумала, что это ты. Странно, как ты меня узнал.

— Узнал — значит, можно было это сделать.

— А где же ты был, что о тебе не доходило никаких вестей?

— Где-то был, красавица, не исчез совсем, раз вновь появился.

— Вот ты не хочешь со мной говорить, должно быть, все обижаешься, а я и не виновна вовсе ни в чем.

— Виновна или нет — тебе самой решать. Ты, однако, говорила, что можешь рассказать, что тут где, скажи же, что это за дорога?

— Это дорога, которая ведет от задних ворот дворцовой стены к горному храму.

— Ах вот куда мы зашли, а ты что сюда идешь? Не собираешься ли помолиться?

— Я за тобою шла, говорила с тобою.

— Но тогда придется сейчас посторониться, — сказал он, вслушавшись во что-то, потом вдруг взял ее за плечи и резким движением толкнул на обочину дороги, так что оба они оказались зажатыми в узком простенке под несколькими торчащими сверху колючими ветвями кустарника.

И в это самое время какие-то крики раздались из-за угла, стража показалась, картинно размахивающая кнутами перед собою и криками разгоняющая толпу, так что всем встречным приходилось разбегаться, попутно низко кланяясь перед плавно плывущим по улице паланкином. Только им двоим из своего укрытия можно было смотреть на это зрелище, оставаясь незамеченными.

Паланкин был высок и покрыт узорной резьбою, хотя и немного потертою от времени, и красиво одетые рабы несли его на плечах, вышагивая между тем не менее гордо и напыщенно, чем стража. Тонкие занавески неплотно закрывали окна, и за ними можно было заметить белое лицо, окаймленное множеством украшений.

— Что это? — спросила Сариэ его спутница, и, оглянувшись на нее, он увидел, с какой неподдельной завистью она провожала глазами эту процессию, покуда та не удалилась, с завистью, которой она не могла сдержать.

— Княжеская наложница едет в честь праздника посетить храм и вознести к богам молитвы.

— Княжеская наложница! — выдохнула та в ответ, и лицо ее исказилось привычной злобой, но вместе с тем как будто страданием, и кажется, впервые в выражении ее появилось что-то искреннее. — Ничего себе. Знаю я ее, она жила прежде в девичьем доме в столице, а когда князь приезжал, печальное лицо кроила, вот он и приметил ее, и оттуда ее забрал. Конечно, в столице все красавицами кажутся… А тут хоть трижды красавица будь, никто не приметит.

— Ты хочешь, чтобы князь тебя приметил?

— Да, взял бы к себе во дворец, жила б среди роскоши, не ходила бы по улицам тут, ездила бы в паланкине вся в драгоценностях, а народ бы передо мной разбегался. Скажи, ну неужели я недостаточно красива, чтоб быть такого достойной?..

Сариэ смотрел на нее удивленно и задумчиво.

— Красива-то ты достаточно, но наложницей князя несладко быть, он стар, и скучен, и едва ли хороший любовник. А сидеть за высокой оградой, дожидаясь, когда он к тебе придет, да изредка в паланкине ездить в горный храм — невеселая жизнь.

— И все же под опахалами ехать в храм лучше, чем с корзиной на базар идти.

— Своими ногами идти иногда лучше, ведь идешь, куда хочешь.

— Своими ногами не всегда далеко уйдешь…

— Да, верно, иных свои ноги неизвестно куда и занесут. Лучше уж правда воспользоваться чужими, чтоб не сбиться с пути.

— Но это я просто размечталась, — сказала она, когда они выбрались вновь на улицу из своей ниши. — Ты, прекрасный незнакомец, все же не злись на меня. Приходи лучше вечером к дому вдовы, что возле базарной площади за резной оградой. Там тебя и угощу, и постель застелю, отплачу тебе за мужнину жадность и ничего не потребую взамен.

С этими словами она коснулась его руки весьма нежно и взглянула ему в глаза. Дыхание ее было неровным и горячим, и сердце билось громко, а сквозь белила на лице словно бы проступил румянец. Ее тело трепетало и источало любовный жар. Помедлив несколько мгновений, чтоб вернее поймать жертву в свои сети, она наконец повернулась, еще раз улыбнулась и поспешила прочь.

В деле блуда, похоже, эта женщина была мастерицей. Какая безбожная ложь — и какая искренняя игра. А главное, какая полная уверенность, что игра ее удалась, просто не может не удаться. Милая вера в непоколебимую силу собственной прелести. Даже если он не поверил ее словам — он должен был плениться ее дыханием. Неужели это так безотказно работает, что она может делать, что хочет, воровать, травить, держать в страхе всех, и даже какой-то умирающий колдун немедля отдаст ей свой талисман, поверив, что она выполнит его темную миссию? Восхитительный женский ум, позволяющий обмануть и приворожить без всяких талисманов. И в этом смысле она была восхитительно умна. Но достаточно глупа, чтобы не заметить, что на этот раз ее чары не действовали, что злобное лицо, показавшееся однажды в щели и шипящий голос из-за стены были куда более запоминающимися, чем вся ее сегодняшняя игра. И чрезвычайно глупа, чтобы при всех своих способностях и всей игре мечтать лишь о том, чтоб кататься, разодетой в украшения, в резном княжеском паланкине…

За этими праздными размышлениями Сариэ дошел до базарной площади. А дойдя до нее, к своему удивлению немедленно наткнулся и на менялу. Собственно, какой-то шум привлек его, так что почти мимодумно он свернул в ту сторону, где разгоралась ссора, увидев тут же, что меняла корит продавца за обман и велит ему отдать назад и товар, и монету, а тот кричит и обзывает его жуликом. Кто кого из них хотел обмануть, было вовсе неясно, но очутившись таким образом нечаянно перед своим давним знакомцем, да еще и за такою занятною сценой, Сариэ почти рассмеялся и громко его поприветствовал, отчего меняла обернулся, увидел его и остолбенел, замерев, как был, с полуоткрытым ртом и мигая круглыми глазами.

— Здравствуй, что ты удивился? — спросил Сариэ.

— Да не ожидал тебя увидеть. Думал, ты давно уехал, — проговорил меняла, пятясь, но понимая, что улизнуть у него уже не получится.

— Если и уехал, то вернулся, и везет же мне сразу встречать все ваше семейство, потому что только что видел твою жену, она тоже шла на базар, ты ее не видел?

— Нет, не видел, но с чего бы она на базар шла, если сама меня отправляла? — пробормотал меняла уже совсем себе под нос.

— Ха-ха-ха, — раздался писклявый голос продавца приободрившегося от вида незнакомца, в котором вдруг словно почувствовал себе защиту. — Жена его на базар посылает, а он идет и жульничает. Вот, верно, и она жульничать может, сказала, что голова болит, томная красавица, а сама наутек по своим делам.

— Что это ты такое говоришь? — закричал меняла, поворачиваясь к своему противнику. — Как ты смеешь такое говорить о моей жене?! Сам жульничаешь, а теперь еще и клевещешь?

— Клевещу? Да всем известно, кто у тебя жена и куда ходит!

У менялы лицо побагровело и губы надулись.

— Эй, — сказал Сариэ, улыбаясь всей этой сцене. — Послушай, не удивляйся. Жена у тебя красавица редкая, а ты-то не красавец: немудрено, что о ней могут слухи ходить. К чему тебе обращать на них внимание? Ты мне скажи лучше, как живет твой лекарь?

— Лекарь?! А нет у меня больше лекаря. За лекарем князь прислал, теперь он во дворце и лечиться в городе не у кого.

— Как бы не так, мошенник, — крикнула какая-то старуха, привлеченная звуком ссоры и подобравшаяся поближе. — Теперь, когда лекарь княжий, он и даром всех остальных лечит! Не то что ты: до нитки всех обирал.

— Как бы то ни было, я рад за него, его умение достойно княжеского признания, — сказал Сариэ ровно и тихо, все еще стараясь, не рассмеявшись, притворяться оплотом простодушия среди этого нарастающего хаоса. Ибо площадь словно все взоры направила в эту сторону и уже большая толпа скопилась вокруг возмущенного менялы.

Жителей как прорвало, словно присутствие чужеземца вдруг придало им смелости и растравило их чувства, словно это и было недостающее звено для их негодования.

— Ага, теперь ты, меняла, без лекаря, смотри внимательней, — просопел кто-то. — Тебе жена в питье чего подольет — уснешь и не увидишь, куда она ночью ходит, или, чего доброго, и вовсе никогда не проснешься.

— Богатым быть при такой жене опасно!

— Что вы мелете? — завопил меняла.

— Что мелем? Да то, что все знают, куда ночью ходит твоя жена!

Но это были еще отдельные выкрики, что-то вроде мстительных выпадов, разрозненных и гневных. Сариэ отступил на шаг, собираясь покинуть это накаляющееся мелочными препирательствами место. Но не подкинуть ли еще поленце к их костру? Его вдруг взял азарт. Отойдя уже почти за пределы бурлящего круга, он остановился и сказал:

— Ладно, в ссоре вашей мне не с руки участвовать. Покажите-ка мне лучше, где здесь дом вдовы?

На секунду вдруг все голоса затихли, повисла мертвая тишина. Меняла обернулся к нему и смотрел на него во все глаза, встречая в ответ его совершенно очевидно притворяющийся невинным лукавый взгляд. Потом кто-то махнул рукой в сторону, указав на угол площади.

— Вон там!

Сариэ кивнул и отступил еще на шаг, потом еще, и скрылся наконец среди снующих по площади людей, услышав за спиною лишь бурный взрыв хохота.

Он не мог сказать отнюдь, что эти две встречи его обрадовали. Мало того, он чувствовал себя обессиленным и разбитым. Возможно, он даже хотел встретить этих людей, чтобы решить с ними свои дела — чтобы что-то решить с ними. Но в то же время предпочел бы их никогда не встречать. Если бы они не попались на его пути, он был бы рад. Однако они попались. Ему даже не хотелось идти к старику, но ноги сами принесли к порогу его дома. Остановившись и подумав, что раз он стоит здесь, то нелепо будет не зайти, он тронул незапертые ворота и отворил их. Едва он зашел в дом, как хозяин, бросив все свои заботы, радостно встал ему навстречу. Но раньше еще, чем он успел двинуться к нему, что-то мелькнуло в углу, и маленькая фигурка мгновенно метнулась вперед: это мальчик подбежал и крепко прижался к гостю.

Старик только всплеснул руками.

— Тае тебя полюбил. Он даже веселее стал с тех пор, как ты к нам заходишь.

Но мальчик по-прежнему ничего не говорил. Он сидел, прильнув боком к пришедшему, прижимал голову к его плечу и смотрел на огонь большими и умиротворенными глазами.

Прощаясь со стариком, Сариэ сказал:

— Это, должно быть, от того, что он из нашего народа. Он понимает наш язык — должно быть, потому и тянется ко мне.

— Может быть, может быть, но он правда стал веселее. Мне помогать много стал, утварь красивую резать, жаль только, что молчит.

Вернувшись во дворец, Сариэ забрался в свою каморку в дальнем углу и растянулся на полу. Он бы мог спать на мягких кроватях с золочеными ножками, там, где жил весь княжеский люд, однако тогда бы он все время был вынужден находиться среди этой толпы, а он хотел быть один — это было все, чего он хотел. Не сказать, чтобы князь был сильно богат, скорее, в качестве князя он был даже беден. Однако дворец нес на себе какие-то следы почти царского, хоть и немного поистертого величия. Но Сариэ лежал в темноте, едва нарушаемой остатками света, падающего сквозь щель в стене, и смотрел перед собою вверх на низкий скошенный потолок. Рядом с ним покоился его меч, и больше ничего почти в этой комнатке не было.

Он лежал долго, не закрывая глаз, покуда темнота не стала полной. Когда настала ночь, он тихонько встал и бесшумно скользнул через щель на крышу, а по крыше — в сад, устремляясь отнюдь не в город, но куда-то в самую сердцевину дворца.

Наутро, как раз в тот час, когда князь имел обыкновение заниматься делами и когда горожанам было дозволено приходить и обращаться к нему, будь у них в этом какая-то необходимость — каковая случалась, впрочем, весьма редко, так как лишний раз горожане обращаться к князю не хотели, тем более что никаких решений для своих бед от князя уже давно и не ждали, — неожиданно раздался какой-то шум. Писчий, докладывавший князю о текущих делах и углубленный в их перипетии, поднял голову от табличек с записями, а князь недовольно поморщился. Стражи насупились, советники переглянулись.

— Пойди, посмотри, что там творится, — сказал князь писчему и махнул рукою небрежно.

Тот встал и вышел, а через несколько минут вернулся.

— Меняла пришел, князь, — сказал он спокойно. — Он требует наказания для своей жены, уличенной им в измене.

— Ох, а я чем могу помочь?.. — по лицу князя пробежало смешанное с крайней скукой отвращение. — Пусть сам и накажет.

— Наказание за измену — смерть. Он ждет от тебя решения. И, кроме того, он хочет получить развод.

— Ах, как это все заунывно. Ну скажи ему, что я даю ему развод. Напиши… И пусть делает с ней, что хочет. Что с ней сделают?

— Побьют камнями.

— Ну пусть.

— Князь… — писчий остановился словно в нерешительности.

— Что еще?

— Ты слишком быстро принимаешь решение, ты не хочешь разобраться в деле?

— А что в нем разбираться?

— Меняла обвиняет жену, но у него нет улик. Он застал ее ночью в доме вдовы, куда обычно с иными целями, кроме как для любовной встречи, не ходят — это правда. Однако любовника не было, что она делала там — неизвестно. Меняла — скупой мошенник. Возможно, женщина вышла, чтобы помочь кому-то из несправедливо им обобранных, а ночью — пока муж не следит. К тому же я советую тебе просто на нее взглянуть, прежде чем ты отдашь приказ о расправе.

— Ты думаешь, стоит?

— Да.

— Ладно, я пойду, посмотрю…

Князь поднялся — на этот раз он не кряхтел, боль в пояснице не мучила его больше, однако все же вставать и идти ему совсем не хотелось, поэтому он встал медлительно и тяжело и направил стопы к общей зале.

Гул пронесся по толпе, мгновенно прервавшийся звуком падения множества тел на землю, ибо пришедшие жители пали ниц перед господином. Затем голоса раздались, молящие, угрожающие, крики, рыдания, обращения к небу, к богам, к справедливости, к чести. Потом они снова стихли столь же мгновенно, ибо как жестом князь позволил им говорить, так жестом и остановил их речь.

Он вернулся назад, лицо его казалось просветленным, почти сияющим.

— Так что же, Сариэ, у него нет улик?

— Нет.

— Эта женщина невинна?

— Возможно.

— Меняла омерзительный негодяй.

— Это так и есть.

— Но не у него ли останавливался наш лекарь?

— Он его родственник. Бедный родственник. Меняла обирал его и его семью угрозами и обманом. Так что, призвав его к себе, ты его спас.

— О, какой подлец.

— Да.

— Но как она красива!

— Да.

— Такая молодая, такая красивая при таком отвратительном подлеце…

— Да.

Князь прошелся по зале взад и вперед под удивленными взглядами советников. Он казался возбужденным и радостным. Скуку словно рукой сняло.

— Ну а что же, Сариэ. Садись и пиши. Я позволяю этому негодяю получить развод с его женой. И отныне она будет жить в моем дворце, и станет моей любимой наложницей. И выгоните прочь всю эту гадкую толпу.

Через некоторое время зала опустела, только стража осталась стоять у дверей, а женщина со связанными руками сидела на каменном полу на коленях, опустив растрепанную голову, и рыдала.

Она услышала приближающиеся к ней шаги, подняла лицо и вскрикнула, а лицо ее исказилось ненавистью и отчаянием.

— Отродье демона! Сын ехидны! Это ты сделал все, потому что мы тебя тогда не впустили! Только я не умру, пусть даже меня растерзают. Я молодая и сильная, я приду и буду мстить тебе.

— Не горячись, женщина, — ответил Сариэ спокойно. — Конечно, ты не умрешь. Ты полностью оправдана. Твой муж получил развод.

Она замерла и смотрела на него недоверчиво и удивленно.

— Дай мне руки, — Сариэ наклонился и разрезал на ее кистях веревки. — И встань. Князь хочет видеть тебя своею наложницей.

Он помог ей подняться. Ее тело словно окостенело, только губы дрожали. Она смотрела и не могла поверить.

— Вчера ты мечтала об этом, правда? А сегодня уже получаешь.

— Но как? Почему? — прошептала она чуть слышно.

— Некоторым мечтам так просто сбыться…

— Каким? — голос был совсем слабым, как будто именно теперь все силы оставили ее.

— О богатстве, власти, славе, положении в обществе. Это простые мечты.

— А каким же тогда сбыться тяжело? — вдруг спросила она.

— Тяжело узнать, чего ты хочешь на самом деле. У тебя теперь будет время подумать.

— А ты?

— А что я?

— Ты знаешь, чего ты хочешь?

— Нет. От первого я уже отказался, а второго еще не приобрел. Так что свободен, как ветер в поле. Прощай.

Он подтолкнул ее навстречу к как раз постепенно наполнившим зал и столпившимся вокруг слугам, готовым увести новую пленницу в дальние покои дворца, повернулся и пошел в другую сторону.

Некоторое время спустя он встретил лекаря, рассказал о произошедшем и посоветовал, как прежде, в качестве врача следить за нею зорко, а при случае намекнуть, что теперь ее жизнь и честь полностью зависят от жизни и здоровья князя и его приближенных.

— Хотя я не думаю, что она еще захочет хоть что-то предпринять из своих былых затей.

— Почему ты так думаешь?

— Она слишком удивлена. Удивление иногда сильно меняет людей.

— Ну что же, может быть, так и лучше. Это ты все придумал?

— Что-то я, может, и придумал, но произошло все, как произошло.

— Немудрено, что произошло, если ты что-то придумал…

— Приятно, что ты так веришь в силу моей фантазии.

— Верю, да. Но все-таки послежу.

— Хорошо. Я еще кое-кого попрошу последить за ней, так что будет смирной.

— Интересно только, что теперь с менялой станет…

— Вот этого я пока себе и вообразить не могу.

— Он умный человек, хоть и робкий. Боюсь, он будет мстить.

— Он знает, кому мстить?

— Он сможет догадаться. А если не сможет, то будет мстить всем.

— Ну что же… Придется быть готовым к бою.

Странно: он вышел в город, поговорил мимоходом с двумя людьми — и перевернул все вверх дном. К этим людям он не испытывал никаких добрых, но и никаких злых чувств, а скорее, только презрение, он вовсе не хотел их видеть, а теперь их жизнь полностью переменилась. Женщина-злодейка, быть может, одумается и станет добрее, мужчина же еще не дошел до предела зла — ему есть куда стремиться. Он хотел что-то понять насчет них, но так ничего и не понял. Зато что-то сделал, даже не зная зачем. А главное, ему по-прежнему до них не было никакого дела. Ни до них, ни до лекаря, ни до добрых людей из горной пещеры, чью жизнь он постарался устроить и отблагодарить их за приют, ни до князя, ни до дружелюбного и сердобольного старика, его покладистой жены и дочерей, но только…

Он вздрогнул.

— Эй, Сариэ! — раздался сзади крик. — Князь зовет тебя, он хочет тебя видеть.

Сариэ поднял усталый, почти отсутствующий взгляд и направился к князю.

Полулежа на устеленной мягкими покрывалами тахте под балдахином из тончайшей ткани, опираясь о вышитые серебром подушки, в просторной рубахе какого-то бледно-зеленоватого цвета, отороченной витою каймою, князь смотрел на него приветливыми и почти сияющими глазами, не в пример его собственным.

— Ты мой лучший советник, Сариэ, благодарю тебя!

— Это отнюдь не лучший совет из тех, что я тебе дал, но, похоже, первый, который тебя порадовал.

— Порадовал — не то слово! Развеял мою тоску. Эта женщина очень красива. А меняла глуп и завистлив. Я бы не был против и того, чтоб она ему и правда изменяла. Ей простительно. Его бы стоило бросить в темницу.

— Да нет, не стоит, — Сариэ печально покачал головою.

— Отчего же?

— Вроде не за что пока.

— Можно и просто так, — рассмеялся князь.

— Ты прав, конечно, можно и просто так…

— Хотя бы за то, что держал при себе такое сокровище, которого не был достоин. Однако я сегодня добр и счастлив. Потому пусть живет. У меня к тебе другое дело.

— Какое же, князь?

— Хочу показаться перед своей новой наложницей молодым и красивым.

Сариэ усмехнулся явственно и довольно непочтительно, даже почти засмеялся:

— Ты думаешь, я могу тебе в этом помочь, князь?

— Конечно! Ведь половина красоты — в одежде. Вот взгляни на себя — ты знаешь, как накинуть плащ. А одень тебя в робу, куда труднее будет разглядеть твою гордую осанку.

— Но я не портной, князь, как я могу помочь тебе с одеждой?

— Ты не портной, конечно, однако здесь есть одна портниха. Говорят, очень странная женщина. В городе она не живет, а живет в долине за рекой, одна, дикая и нелюдимая. Но шьет, как божество. Я пару раз заказывал ей платья — и они были прекрасны.

— Ну что ж, если все так просто — закажи еще раз.

— Вот не все так просто, в том и дело! Во-первых, не так просто ее уговорить. Она шьет, когда хочет, а когда не хочет — не шьет. А мне одежда нужна чем скорее, тем лучше, а лучше не позднее чем через три дня.

— И она не подчиняется твоим приказам?

— Нет, угрозы ей нипочем. Можно бы ее, конечно, бросить в темницу, но тогда точно я останусь без платья.

— О, ты разумно рассуждаешь, князь, — улыбнулся Сариэ этим словам.

— Так вот. А во-вторых, ей нужно объяснить, что именно следует сшить.

— Я понял тебя, князь, но вновь не вижу, как могу тебе помочь.

— Как ты можешь мне помочь? Ты поедешь к ней и уговоришь ее сшить для меня платье за три дня. А кроме того, объяснишь ей, каким именно оно должно быть.

— Ты думаешь, я это могу сделать?

— Конечно, можешь.

— Уговорить непокорную божественную портниху сшить тебе платье, да еще указать ей при всем ее умении, что именно надо шить, словно я лучше нее в этом смыслю?

— Да, верно… Или нет, так: тебе нужно только перед ней показаться, а что именно сшить, она сама поймет. Я пошлю к ней тебя — и она поймет, что в этой одежде я и должен быть таким, как ты. Она меня не видела, а тебя увидит. И одежда будет великолепной.

— Восхитительное рассуждение… Ну а уговорить?

— О, это ты точно можешь.

— А если у меня не получится?

— У тебя получится.

— Но все же если… Ты бросишь меня в темницу?

— Сариэ, ступай, не смущай меня своими вопросами, довольно. Когда у тебя что-то не получится — вот тогда и будем смотреть, что с этим делать…

Итак, наутро, перекинув через плечо сверток с аккуратно упакованными отрезами разнообразных тканей, он высматривал среди подернутых зеленою дымкой скал домик загадочной портнихи. Он нашел его: прилепившийся к уходящему ввысь утесу, тот стоял прямо над отвесным обрывом расщелины, в глубине которой бурлила река, низвергаясь шипящими порогами и водопадами, отчего над расщелиною поднимался словно бы легкий голубоватый туман. Здесь было прохладно и, хотя солнце светило ясно, воздух хранил в себе влагу. Вокруг домика, маленького, отчасти выдолбленного в скале, отчасти сложенного из камней и веток, промазанных глиной и поросших поверх травою, на тонком плодородном слое почвы обитало множество цветов. Согретые солнцем и окутанные влагой, они обвивали и заполоняли собою все, льнули к стенам, расцвечивая их изобилием пестрых головок всех оттенков. Маленькие дикие цветы, бережно принесенные сюда из долины и взлелеянные заботливыми руками, благодарные за столь почтительное отношение к своему низкому происхождению и скромной, не всегда заметной красоте, обильно ответили на эту любовь — и домик утопал в многоцветии.

Чуть в стороне от этого домика, также облепленная цветочными шапками, виднелась вырезанная из валуна скамья, а другой большой камень служил словно бы огромною и совершенно гладкой столешницей. Пара глиняных чанов и пара до блеска начищенных железных котлов стояли у стены дома, несколько больших ковшей висело на крюках, а перед всем этим из округлых камней был сложен очаг. Такова была обстановка этого жилища.

Взобравшись по нескольким высоким ступеням — на удивление высоким, не слишком удобным для человеческого шага, Сариэ очутился на небольшой плоской площадке и вдыхал туман и терпкий аромат соцветий, наполняющие воздух.

Ему не пришлось стучаться в дверь или звать хозяйку: она сама вышла к нему, вынырнула из темноты проема и остановилась перед ним, возвышаясь весьма величественно на фоне этой картины, при ее появлении вдруг приобретшей черты какого-то милого миниатюрного уюта.

Ибо женщина эта была собою удивительна и примечательна. Кожа ее была бронзовой, волосы, черные, толстые и густые, волнами падали за спину до пояса. На ней было длинное светлое измятое платье из грубой материи без каких-либо изяществ и украшений, росту же она была гигантского и возвышалась горделиво над собственным домом, вдруг показавшимся ветхим и убогим.

Но губы ее чуть трогала улыбка, словно легкий налет удивления, они выглядели мягкими и добрыми. И такие же глаза, темные с зеленоватым оттенком, приветливо и тепло смотрели на посетителя.

Вот этим приветливым, по крайней мере на вид, взглядом хозяйка смерила посетителя несколько раз от макушки до ног столь тщательно, словно уже прикидывала фасон платья, и наконец спросила:

— Кто ты и что делаешь здесь?

— Посланник от князя, — ответил Сариэ. — Ищу тебя, мастерица.

— Зачем ищешь?

— Ищу затем, что князь желает заказать тебе платье.

— Ну что же, это позволительно князю — желать, — отозвалась женщина, указывая гостю на скамью, а сама садясь на один из валунов перед домом.

— Вот и я подумал так, что вполне позволительно.

— Однако, князь князем, а сам-то ты для чего пришел?

— Посмотреть на тебя.

— И что же, увидел?

— Нет еще, как раз смотрю.

— И что же ты видишь?

— Ты не обманула мои ожидания. Я слышал рассказ о тебе и пришел из любопытства: узнать, правдив ли он.

— Значит, рассказы обо мне ходят такие, что могут пробудить любопытство? Теперь и мне любопытно стало услышать. Но — в другой раз. Так ты служишь князю?

— Не знаю, служу ли я князю или себе, но без поручения от него не собрался бы к тебе прийти.

— И кто же ты у князя?

— Я княжеский писчий.

— Вот странно же: князь писчего присылает, чтоб заказать мне платье? Разве мне нужно в письменах его расписать?

— Я задал ему тот же вопрос, но он меня не послушал и настоял на своем.

— Я и читать на здешнем языке не умею. Так что не пойму, чего он хочет.

— Ты не здешняя?

— Нет, не здешняя.

— Издалека?

— Да, издалека. Почему ты спрашиваешь?

— Ты говоришь не так, как другие, хотя здесь все говорят немного по-разному. Подумал, что ты не слишком хорошо знаешь этот язык.

— Не слишком. Я одиноко живу, ты видишь. Мне не с кем говорить, чтоб тренироваться.

— Ну что же, вот теперь у тебя есть такая возможность.

— Да, уже есть, за что быть благодарной. Однако, о тебе тоже не скажешь, что ты здешний.

— Не здешний и тоже издалека. Только много случается разговаривать.

— Почему? Любишь людей?

— Не то что бы, но не скрываюсь от них в последнее время.

— А скрывался?

— Думаю, да. Бывало. Ты любишь цветы?

— Люблю.

— А они, похоже, любят тебя.

— Должен же кто-то меня любить.

— И то верно.

— Что ж, ты тоже любишь цветы, раз их замечаешь?

— Люблю, да. Раньше не любил и не замечал. А теперь замечаю.

— И отчего полюбил?

— Оттого, что на могиле моей выросли, наверное…

Женщина опустила глаза и помолчала. Потом вновь подняла взгляд и спросила:

— Так что же князь и его платье?

— Князь взял себе новую наложницу и хочет выглядеть перед нею молодым и красивым, чтобы ей понравиться, и притом как можно быстрее.

— О, какое желание. Его можно понять! А молод ли князь?

— Нет, скорее, стар.

— А красив ли?

— Не сказать, чтобы красив.

— А росту какого он, строен ли он?

— Ростом он вышел вполне, повыше меня будет на полголовы. А вот тебя на голову пониже. А строен ли — так потолще меня раза в полтора.

— Великолепный любовник, я гляжу.

— Вот и я думаю, что великолепный.

Поскольку гость сказал последнюю фразу с совершенно каменной серьезностью, женщина взглянула на него чуть подозрительно, а после промолвила:

— Но этого хочет князь. А чего хочешь ты?

— Чего хочу я? — Сариэ посмотрел на нее внимательно, потом снял с плеча тюк с тканями и медленно разложил их по плоскому камню, служащему столешницей. — Чего хочу я… — повторил он, вновь подняв на нее глаза и не отпуская ее взгляда. — Слушай же, чего хочу я. Женщина, которую князь берет к себе во дворец — колдунья, отравительница и воровка. Однако мелкая и глупая достаточно, чтоб не понимать самой, ради чего она все это делает. А кажется ей, что делает она все ради одной лишь красивой и богатой жизни, поскольку живет некрасиво и бедно. Сейчас она удивлена переменой участи — и, если хоть на несколько дней князь приглянется ей как любовник, ее желание будет настолько переполнено, что не останется уже место для нехватки. Ни воровать, ни колдовать, ни травить она больше не станет, даже не сможет, и мир будет избавлен от весьма подлого существа. Князь об этих ее проделках не знает и видит в ней только новую красавицу, которая избавляет его от скуки. На лице его радость, и сердце полно любовного жара. Так что дело теперь за малым, а именно — за красивой одеждой.

— И какой же срок дает князь на то, чтоб изготовить ему одежду?

— Он хочет получить ее через три дня.

— Значит, он хочет, чтоб, не видя его, по одному описанию за три дня я ему сшила такую одежду, чтоб именно в ней он был своей красавице милее всего на свете?

— Да, так.

— Но ты же понимаешь, что это невозможно?

— Прекрасно понимаю.

— И все же ты взялся пойти и убедить меня это сделать?

— Как видишь, взялся.

— Ты любишь делать то, что невыполнимо?

— Похоже, только это и люблю делать.

— Если ты не выполнишь это поручение — князь бросит тебя в темницу?

— Я спросил его о том же, но он отказался ответить.

— Отказался ответить?

— Сказал, что когда не выполню, тогда он и посмотрит, что делать.

— Похоже, он не верит, что ты можешь не выполнить.

— Похоже, не верит.

— А ты веришь, что я могу не сшить за три дня одежду, в которой князь будет выглядеть молодым и красивым и будет мил своей красавице?

— Нет, не верю.

— Ну что же. Оставляй свою ткань и приезжай через три дня. Я тоже люблю делать то, что невыполнимо.

Через три дня он вновь, оставив коня в лощине, взбирался по скалистому склону, насквозь прорезанному горной рекой, издающей где-то внизу грозный, но мерный рокот.

Хозяйка, разведя в каменном очаге перед входом в свое подобное норе жилище огонь, кипятила в огромном чане какое-то варево, на поверхности покрытое лопающимися с глухим постукиванием пузырями и испускающее вверх белесый пар, дополняющий в воздухе ту влагу, что поднималась от скрытых скалами водопадов.

Ее густые волосы были небрежно собраны на затылке в толстый ком, обвязанный тряпицей. Она стерла крупной рукою пот со лба и улыбнулась навстречу гостю.

— Пришел? Ну что же, вот твой заказ, — она нырнула в нору и сразу вновь вынырнула с двумя свертками в руках. — Вот одежда для твоего князя, взглянешь ли на нее?

— Князь взглянет, а я уж его в ней увижу, что смотреть на одежду, когда в ней нет человека?

— И то правда. Тканей много привез ты, а немного на нее ушло.

— Оставь себе, сошьешь что-нибудь еще.

— Твои слова или князя?

— Мои, князю дела нет.

— Ну что же, тогда оставлю.

— Сколько хочешь платы за работу?

— А вот посмотрит князь — пусть сам и решит.

— Что же, пусть решит. Тогда это от меня пока, — сказал он, протянув ей цветок, который держал до сих пор в руках — большую лилию на толстом стебле, белую и мясистую, с голубоватыми и розоватыми прожилками вдоль изогнутых лепестков и ярко оранжевыми тычинками. — Из княжеского сада.

— Да, у меня таких нет, — отозвалась она, принимая цветок. — Сразу видно, что царственный.

Она небрежным жестом поставила цветок в сосуд у входа.

— Привезу что-то еще красивей, когда приеду в следующий раз, весна в разгаре, многое расцветет.

— Ты правда любишь цветы?

— Я же говорил, пришлось.

— Ну что же, спасибо тебе, буду рада. А не поленишься еще раз приезжать, чтоб плату привезти?

— Не поленюсь, и так бы напросился.

— Отчего же?

— Мне у тебя нравится. Ты любишь влагу?

— Цветы любят влагу.

— А что это за варево?

— Ткани отбеливаю. Простые ткани для простых людей. Пусть тоже будут белыми.

— Огромный чан…

— Кстати, если поможешь их развесить — буду благодарна. Одной это не так-то просто сделать.

— Помогу, конечно.

Она взяла две длинные палки с железными крюками на концах, выловила одною из них край ткани в белой жиже, подцепила, а палку отдала ему, другою же рукой ухватила второй край. Так что, быстро разойдясь, на высоко поднятых руках, они распахнули ткань, как будто намокший парус, громко хлопающий в воздухе своими тяжелыми краями, и водрузили на длинную, специально для этой цели растянутую между утесом и сухим деревом в отдалении веревку.

— Ты ловкий, однако: думала, уронишь.

— Что ж доверила, если думала так?

— Хотела посмотреть, как сделаешь: вместе со мной или по-своему.

— И как же я сделал?

— Вместе со мной. Сделал бы по-своему — уронил бы.

— И что ж это значит?

— Что ты надежный человек.

— Ах, так ты проверяешь встречных?

— Да нет совсем, так случилось. Помочь было некому.

— Отчего ты живешь здесь одна?

— Да видишь ли, мне редко нужна чья-то помощь.

— И не страшно?

— А чего бояться? Если шайка разбойничья придет — как придут, так и уйдут. Я себя в обиду не дам, ты же видишь, я не слабого десятка.

— Вижу, это да.

— Приходили такие, с тех пор приходить не решаются. Ну а если большое войско придет — так и стены толстые городские не помогут, это я уж на своем опыте знаю.

— Твой город пал при осаде?..

— О да. А какой был город. Огромный город, сильный! Он считался неприступным. Кругом слава гремела, что он неприступен. Стены его были высокие и толстые, а стены его окружало море. Но пришел ненасытный злодей — и ничего не осталось. Ни стен, ни города… все смел с лица земли.

— Так ты тирянка?

— Да, я из Тира. Как ты догадался?

— Твое описание довольно точно.

— Увы, я думала никто не помнит больше об этом городе. Тем более, в такой дали.

— Его славу и правда трудно превзойти.

— И все же его стены не устояли. Потому теперь я не надеюсь на стены.

— На что же ты надеешься?

— Только на себя.

— И все же сегодня ты захотела, чтоб я тебе помог.

— Да, бывают капризы…

— Ну что же, я не против таких капризов. Мне нравится у тебя. Жди. Я скоро вернусь, — сказал он и, махнув ей рукою, медленно направился вниз по уступам камней.

Князь был в восторге. Одежда и правда красила его, он сиял и полнился самодовольством. Он готов был щедро отблагодарить мастерицу, а с нею вместе и своего советника, про которого он уже и забыл, что тот был всего лишь писчим, и которому, как он и предполагал, все удавалось.

Писчий посмотрел на эти щедроты, на фоне нищеты маленького городка и его полупустой казны казавшиеся действительно блестящими, взял свою долю и отправился в гости к знакомому старику.

— Возьми, тебе, может быть, пригодится, — сказал он.

— Куда же мне столько?

— Много не мало, сам жаловался, что беден.

— Да привык вот к бедности…

— Тогда поделись с соседями.

— А ты-то сам отчего не возьмешь?

— Так зачем мне? У меня и так все есть. Меня кормят, поят и одевают, больше ничего не нужно. А на серьезное ни на что этих грошей все равно не хватит, — ответил Сариэ, подумав вдруг, что женщина на горе могла бы размышлять, наверное, примерно так же.

Он вошел в дом и теперь сидел у очага. А немного времени спустя маленький мальчик Тае тихо скользнул откуда-то из темноты и сел рядом с ним, прильнув к его плечу и глядя безмолвно вместе с ним на огонь.

— Смотри-ка, какую наш Тае посуду стал резать, — забормотал старик, принеся откуда-то деревянный кубок, покрытый крупным, смелым и изящным резным узором.

Сариэ взял кубок в руки, подержал и улыбнулся. А Тае взглянул на него быстро и так же быстро вновь опустил вниз свои длинные черные ресницы.

На гору к дикой портнихе Сариэ вернулся через несколько дней. Несколько дней он медлил, но в это утро большой куст роз, давно покрытый налившимися бутонами, расцвел яркими алыми цветками. Срезав одну, самую пышную ветку, и едва не исколов все руки о мелкие, плотные и неимоверно частые ее иглы, улыбнувшись этой странной кровожадности растения, столь роскошного и столь яростно вооружившегося в свою защиту от неизвестного противника всеми шипами, он завернул ветку в мягкую ткань, сел на коня и помчался вновь вверх по горной дорожке, мимо старого храма, вдоль русла быстрой и шумной реки.

Она вышла навстречу и поприветствовала тепло. Какою же она была удивительной, думал он, оглядывая ее гигантскую фигуру, бывшую выше его ростом чуть не на две головы, но так ладно сложенную, что исходило от нее ощущение лишь спокойной дремлющей силы.

Он отдал ей плату. Она приняла равнодушно и спокойно спрятала за пояс.

— Я привез тебе то, что обещал, даже подождать пришлось немного. Не уколись.

Она усмехнулась, принимая сверток и начиная осторожно его разворачивать.

— Мне никогда никто еще не дарил цветов.

Она медленно развернула ткань, но, едва развернув, вдруг выронила из рук и громко вскрикнула, пошатнулась и упала на колени рядом с распластавшейся на земле алой веткой, тяжело дыша и прижимая большие ладони к своему лицу.

— Что с тобою?! — воскликнул Сариэ, никак не ожидавший такой реакции.

— Красный розан, красный розан, — прошептала она, наклонилась и несколько раз почти с отчаянием качнула головой. Потом подняла ее вдруг и посмотрела на него искренним и вопросительным взглядом. — Откуда ты знал?

— Что знал? — удивился Сариэ. — Я ничего не знаю. Чем я тебя обидел?

— О, ты не знаешь… Я вдруг на мгновение подумала, что ты нарочно, чтоб уколоть меня в самое больное место.

— Прости меня, я ничего не знал и не знаю до сих пор. Что не так с этим цветком?

— Это история моей беды. Раз ты напомнил мне о ней, я тебе расскажу, — сказала она, поднимаясь и бережно взяв в руки ветку, словно хотела ее убаюкать.

— Брось ее в реку, если она тебя печалит, вода унесет ее, и больше не увидишь.

— О нет, боль велика, но воспоминание сладко. Раз оно вернулось, не хочу так быстро его лишаться.

— Тогда расскажи, что за воспоминание.

— Воспоминание о том, как закончилось мое счастье.

— Это было в Тире? В городе за высокими стенами?

— Да, там. У меня был сын. Мой милый, мой единственный ребенок, мой мальчик. Я была из вольных. Из тех, кто посвящен богам. Говорят, я еще в детстве была очень крупной, и меня отдали туда как странную. А я и была странной. Бегала по горам, а мужчин сторонилась. Да и они меня — роста-то во мне не про них, хотя я тогда стройною была, как лань, юркою. Но потом как-то я кое-что решила… Это уже поздно было, жизнь шла к закату. Решила, что хочу сына. Присмотрела себе кого-то на роль отца, только чтоб раз встретить и потом никогда не видеть. Даже не помню его. А сына родила. Красивого, большого, розовощекого. В тот год как раз возле храма куст роз расцвел алый точь-в-точь, как те, что ты принес. Я смотрела на розы и любовалась на сына. Потом еще люди пришли, тоже посвященные. Только я не знала во что. Я ничего не знала, не задумывалась об этом. Один из них надел на сына моего шнурок с глиняным флаконом, дал ему тайное имя и сказал, что этот талисман будет его хранить, что мальчик принадлежит великому богу и назначен сделать великое. А когда я посмотрела на этот талисман, то увидела, что рисунок на нем — алая роза. Так я и назвала его — Красный Розан.

Она вздохнула и помолчала. Сариэ сидел напротив нее на камнях, покрытых низкой жесткой травой и лишайниками, и ждал продолжения истории.

— Всего-то и было у меня… А я его любила. Никого не любила больше, даже не видела, ни до тех пор, ни после того. Страстно любила его, как только мать может любить. Я не думала, что буду матерью, а теперь была и любила. Вот так год прошел и еще немного. А потом стены разрушились. Чужие люди ворвались в город, и все кончилось. Я до последнего не верила, что город может пасть. Да, все это время, весь год эти люди осаждали город. Но мы только смеялись над ними. Мы не верили, что город может пасть, и были спокойны. А он пал. Враги были злы, они убивали всех. Чужие воины в железных доспехах настигли меня, и, какой сильной бы я ни была, как бы я ни отбивалась, ничего против них поделать не могла. Они вырвали его из моих рук и унесли. А меня повалили на землю — и, наверное, убили, потому что я отбивалась, я кричала, кусалась и отбивалась. Я еще не хотела отпускать его, и последнее, за что схватилась, — за талисман. Я держала его и кричала, так он и остался в моей руке. И, когда я очнулась, — как оказалось, уже здесь, — талисман был в моей руке. Не знаю, как это произошло, говорят, такого не бывает. И это все, что у меня осталось. Не знаю, что стало с моим мальчиком. Если даже он и оказался здесь — он был слишком мал, чтоб меня запомнить. И все мое счастье закончилось, и больше не возвращалось.

— Ты уехала из Тира?

— Да, я уехала. Находиться там я не могла, но уехала не просто так.

— Зачем же?

— О, зачем… чтоб отомстить злодею, который украл мое счастье.

— Вот оно что…

— Однако по твоим чертам я вижу, что ты можешь быть со мной не согласен. Ты ведь из людей с запада?

— Да, я из них. Но оправдывать не буду.

— И не пытайся. Не выйдет. У меня есть причины ненавидеть.

— Так бывает.

— Оставь меня теперь. Мне нужно побыть одной. Но если еще захочешь — возвращайся.

— Не думаю, что тебе приятно видеть кого-то из нас.

— Ты надежный человек. Тебя мне видеть приятно. Просто должна побыть немного со своими воспоминаниями. Если захочешь, я расскажу тебе о том, что было дальше, как я оказалась здесь, в этих горах. А ты расскажешь мне, как здесь оказался ты.

— Так и договоримся. Я приеду, когда не буду нужен князю.

Он встал и направился прочь.

— Эй! — окликнула она. — Спасибо тебе за цветок.

Он кивнул и заспешил дальше.

Но князю он был нужен. Он был почти неотрывно нужен князю: князь хотел советоваться с ним обо всем, о чем только можно. Сариэ улыбался слегка и говорил о дальних рубежах, остающихся без защиты, о несобранных налогах и о недостроенных плотинах… И, словом, он уехал с поручением от князя, уехал далеко, чтоб наконец остаться в покое хотя бы на некоторое время. Когда настала пора возвращаться, он отослал своих спутников вперед, а сам нежданно замешкался, свернул куда-то в горы и появился перед домом портнихи.

Он отдал лошадь на попечение пастухов и вскарабкался по утесам. Вода, как прежде, шумела в узком ущелье внизу.

— Здравствуй, — сказала хозяйка, поднимая голову и оборачиваясь к нему навстречу. — Я уже и не ожидала, что ты приедешь.

— Отчего же не ожидала?

— Долго не был.

— Обещал свою помощь князю — помогал ему. Ты скучала по мне?

— Да, скучала, даже угощение для тебя припасла.

— Неужели так, что же это?

— Всего лишь немного вина.

— Так прекрасно, разве буду я против того, чтобы выпить вина?

— Тогда проходи и садись к очагу.

— Я сяду, но уже вечереет — ты дашь мне пристанище на ночь?

— Конечно, друг мой, у меня места хватит.

— Спасибо тебе, — он уселся на ступенях дома, но оглянулся и не смог сдержать улыбки. — Неужели ты до сих пор с этим не рассталась? — спросил он, рассматривая колючую ветку, окаймленную сухими цветками роз.

Пара бутонов были словно еще живые и красные, а остальные засохли и пожелтели.

— Мне кажется, они еще живы, эти твои цветы… — отозвалась она, вынеся из дома кувшин и разлив вино по глиняным чашкам.

Он отпил глоток и смотрел на горы перед собою.

— Отчего ты служишь князю? — спросила она, прерывая молчание.

— Не придумал, должно быть, чем еще себя занять…

— Для чего себя занимать?

— Чтоб развеять тоску.

— Отчего ты тосковал?

— Я похоронил друга возле стен этого города…

— И решил остаться?

— Да, решил остаться на время. Не хотелось сразу уезжать.

— Понимаю тебя… Однако, что же ты делал раньше? Помнишь, в прошлый раз мы договорились рассказать друг другу, как здесь оказались.

— Да, я помню. Должно быть, я и пришел за этим, мне хотелось узнать твою историю.

— Расскажи сперва свою.

— Ты хочешь знать, кому поведаешь тайну? — он прислонился к стене дома и с рассеянной задумчивостью посмотрел на свою собеседницу.

— Может быть, и так…

— Хорошо… Мой друг был музыкантом. Мы ходили из деревни в деревню, он играл на флейте, а я рассказывал сказки. Это было довольно весело, мы ходили так целый год. А потом он умер, словно за этот год растратил всю свою жизнь.

— А до тех пор?

— До тех пор я жил в Эргинии. Ты знаешь об этом городе?

— Я слышала о нем только то, что это таинственное место…

— О да, это таинственное место. Впрочем, весьма благодатное. Когда я покидал этот город, он был процветающим и прекрасным, богатства его были несметны, и он утопал в цветах и роскоши. Но когда я только приехал туда, там были лишь пыльные развалины. Так было и со мной. Когда я попал туда, от меня почти ничего уже не оставалось, я был почти уничтожен, и даже не помню, как очутился там. Я не знал, кто я, где я и чему я принадлежу. Когда я уезжал оттуда, я был таким, как сейчас.

— Каков же ты сейчас?

— Я по-прежнему не знаю, кто я, где я и чему я принадлежу, но, кажется, и не нуждаюсь в этом.

— Это значит, что ты просто свободный человек?

— Должно быть, так.

— Я подумала сразу, что ты не похож ни на бродячего музыканта, ни на слугу князя.

— Я похож на свободного человека?

— Да.

— Мне показалось сперва, что ты тоже похожа на свободного человека.

— Но потом ты разуверился в этом?

— Да, потом мне показалось, что что-то тебя отягощает.

— И ты приехал, чтобы услышать об этом?

— Должно быть, да.

— Я расскажу тебе об этом. Я не рассказывала об этом никому с тех пор, как поселилась здесь, но тебе я хочу рассказать. Скажи только, что же все-таки было до тех пор, как ты прибыл в Эргинию? Ведь на вид кажется, ты не оттуда родом?

— Да, это так. В Эргинию или, точнее, в какие-то близлежащие окрестности, меня, признаюсь тебе, попросту продали в рабство. Я, впрочем, мало помню, как это произошло, и так же мало помню, как мне удалось освободиться. А до тех пор… до тех пор, и в этом мало удивительного для тех, кого вы называете людьми с запада, я был воином и пришел сюда вместе с войском из своих западных земель.

— Это было еще в том мире?

— Это было в том мире, да.

— Многие ваши воины попадают в рабство, попав сюда.

— Да, это так. Хотя я избежал этого поначалу, это случилось позже. И не без моего собственного желания.

Она молчала, глядя куда-то в сторону и не откликаясь.

— Ты ненавидишь наш народ?

— Нет, что ты, если бы я ненавидела — разве бы я говорила с тобою? Мне трудно было бы ненавидеть народ. Я могу ненавидеть лишь прицельно кого-то одного, как прицельно могла и любить. Но я пыталась представить тебя таким, как ты рассказал, и не смогла.

— Воином или рабом?

— Да.

— Кем же можешь представить?

— Как ты говорил прежде: свободным человеком.

— О да, война не меньше рабства противоречит свободе… Однако любовь и ненависть также ей препятствуют.

— В этом ты прав. Потому у меня и нет свободы.

— Так расскажи свою историю, возможно, это поможет тебе.

— И это будет история о любви и ненависти. Правда, ту часть, что была о любви, я тебе, кажется, уже рассказала.

— Ты рассказала мне о своем сыне и о том, как ты его лишилась.

— О да. И это была история о любви. Более я ничего не любила, а сына своего я любила страстно. Так страстно, что у меня мутился рассудок от счастья. И так же он потом помутился от горя.

— Смерть была бы избавлением.

— Да, она была бы. Но увы, этот мир не дарит нам смерти. Я очнулась одна, среди своих, среди благосклонных и приветливых ко мне людей, принимающих меня в свои объятия. Но без него — и весь мир был словно засыпан пеплом. Словно солнце померкло. Ничто не радовало меня. Медальон был в моей руке, когда я очнулась, я говорила тебе. Наверное, это было чудо, что он остался со мною или возродился со мною — столь он был от меня неотрывен. Маленькое, хрупкое и безжизненное свидетельство того, сколь всеобъемлющим было мое чувство. Теперь я успокоилась и могу думать об этом почти бесстрастно, даже могу ценить этот странный доставшийся мне подарок, это воспоминание. Но тогда ничто меня не утешало.

— Что же делали люди вокруг?

— О, люди радовались своему воскресению.

— А те, кто был из врагов?

— Их ненавидели все. Их связали, пытали и убили. Их бросили в море.

— Ты видела это?

— Да.

— И радовалась этому?

— Нет, радоваться я не могла ничему.

— Но ты ненавидела их так же, как все?

— Нет, я даже ненавидеть их не могла, я говорила тебе уже. Как любить я могла одного, так и ненавидеть могла так же одного только. Мне их было даже жаль. Мне казалось, они страдают зря, так же невинно, как страдаю я. Я страдала за то, что мой город оказал сопротивление, а они — за то, что это сопротивление одолели. Мне казалось, что люди эти не так уж виновны. Мы все были во власти полной несвободы. Я винила только того, кто был причиной всего этого, и всю свою ненависть обратила только на него.

— Ты необычайно мудра. Обыкновенно люди не ищут причин, а ненавидят то, что к ним ближе и легче достижимо.

— О нет, мне это чуждо. Нет смысла ненавидеть ядовитый плод, если ядовито семя. Сорвав плод, лишь поможешь ему рассеять семена. Так и здесь, истязая этих людей, мои сограждане лишь умножали ненависть. Теперь они были не правы по отношению к своим врагам не меньше, чем враги были не правы прежде по отношению к ним. А корень зла все еще пребывал в полной безопасности, в совершеннейшем довольстве, и ничего не менялось.

— О да, так и было. Однако все же, хотя бы того солдата, который вырвал из твоих рук ребенка, — разве его ты бы не стала ненавидеть?

— Конечно, я хотела убить его, я защищалась. И он был яростен, и одержим злобой. Мы стоили друг друга. Однако не он был источником этой злобы. У меня нет ненависти к нему.

— Ты знаешь о том, что это мог быть и я? Я был в этом городе, я взбирался на его стены и рубил на его улицах мечом всех, кто мне попадался. Мне не было дела до того, чьих детей я вырываю из рук и какие матери падают передо мной без сил.

— Я понимаю это. Но все же тебя не виню. Не ты привел эти войска и породил эту вражду.

Сариэ обернулся к ней, посмотрел удивленно и вновь поднес чашку с вином к губам.

— Послушай… — сказал он мягко. — Один странный вопрос…

— Да, какой же?

— А ты видела того человека, который привел войска и породил вражду?

— Нет, я не видела его.

— А ты бы его узнала, если бы увидела?

— Я всегда думала, что узнаю его, как только увижу.

— Отчего? Думаешь, у него рыбья чешуя, рога на голове или длинный хвост?

— Нет, я не думаю так. Отчего ты спрашиваешь?

— Просто удивляюсь…

— Чему?

— Тому, что первому же незнакомцу ты готова сказать с уверенностью: «Это не ты».

— Но… такие люди не похожи на других.

— А я похож на других?

— Ты? О нет, ты ни на кого не похож.

— А, значит, все же тот человек на кого-то похож? Есть какой-то род «таких» людей?..

— Отчего ты спрашиваешь?

— Просто интересно было знать, как ты различаешь. Прости, что отвлек тебя от рассказа! Ты остановилась на том, что в этом обновленном городе все было безрадостным и ты хотела отомстить одному. Ты говорила также, что ты уехала из этого города.

— О да, я решила отомстить. И сперва я увидела людей, которые говорили: отправляйся к востоку, найди его, приведи сюда или убей. А потом я видела людей, которые были настроены идти и искать этого человека, того единственного, что я винила. Я не винила всех, я винила одного, и я хотела ему отомстить, потому что это его злою волей был взят и разрушен мой город, и много еще городов разрушено и сожжено.

— И что же эти люди, они отправили тебя мстить?

— И отправились вместе со мной!

— И куда же вы шли? Вы были на Ларес, он был на Земле…

— Мы шли по его следам. Мы верили, что он не сможет пройти слишком далеко. Его буйный нрав погубит его. Однако он шел и шел…

— Его буйный нрав погубит его — вы верили в это?

— О да.

— Надо же, и ты тоже говоришь об этом… Так и случилось?

— Насколько я знаю, он рано умер.

— Ты думала, он умрет в битве?

— Нет, я думала, что просто не сможет долго прожить.

— Он умер собственной смертью. Странно, как можно об этом догадаться…

— Да, я знаю, что он умер. Но, по правде сказать, это случилось позже, чем мы ожидали.

— Даже позже!

— Среди моих спутников родилось опасение, родилось разногласие. Они не хотели идти вперед.

— А ты?

— Я хотела. Я была готова.

— Куда вы шли?

— Мы шли на восток, к Индии, и мы даже дошли до нее. Но вести из того мира доходили все слабее и слабее. В итоге мы почти не заметили, что он свернул назад. И он все еще был на Земле. Я была уверена, что он должен уже погибнуть. Все знаки говорили мне об этом: что он уже мертв, что он уже здесь… Однако он жил и жил… Я недоумевала.

— Знаки?

— Да, знаки, мы спрашивали духов, смотрели знамения, они показывали нам, что он мертв, что он здесь. Но все прибывающие из того мира говорили, что это не так. Однако мы повернулись и вновь пошли по его следам.

— А что вы хотели сделать? Поймать его и отвезти в свой город на растерзание?

— Должно быть, так… Я уже почти не помню. Потому что после случилось неожиданное. Мои спутники предали меня. К нам прибились какие-то люди, которые неизвестно чего хотели, еще была какая-то женщина, которая словно околдовала всех. И после единственный мой друг, единственный мой соратник, который поддерживал меня, вдруг предал меня…

— Что он сделал?

— Что он сделал?.. Он узнал, что я, возродившись здесь, держала в руке медальон. Да, я ему сама рассказала об этом. До тех пор я никому об этом не говорила, совершенно никому. И вот теперь он хотел им завладеть, полагая, что это важное заклятие.

— Но ты не отдала?

— Нет, конечно.

— Ты его сохранила?

— О да, — сказала она, вытягивая из-под одежды шнурок, на котором висел маленький глиняный флакон, не слишком аккуратно слепленный, с толстой ручкой и ярким красным рисунком, чем-то вроде очень сильно стилизованной раскрытой розы. — Да, он при мне. Я никому его не показывала. Только ему тогда показала и теперь тебе.

— Я не предам тебя и не захочу им завладеть.

— Да, я верю в это. А он захотел.

— И что же случилось?

— Я убила его. Воткнула в него нож. Не знаю, что с ним стало. Убила его и ушла. И больше у меня не было друзей, очень долго. Я не знала, где я нахожусь, не знала, куда я иду. Я думала вернуться в Тир, но не решалась, да и не было в этом смысла, потому что я знала: моего сына там нет. Когда-то я узнала, что тот человек, которого я однажды хотела найти — он уже здесь, он близко. Я повернулась и пошла туда, куда мне указывали. Однако все сбивало меня с пути. Я встречала разоренные города, всю землю в огне, только страдание, только ужас, только горе и ничего больше. Я останавливалась — то чтобы кому-то помочь, то чтобы что-то претерпеть. В конце концов какие-то люди окружили меня и взяли меня с собою. Я думала, что я просто иду с ними, пока не попробовала повернуться и идти одна. Они схватили меня, и связали, и принудили идти с ними. Тогда я поняла, что уже не принадлежу себе. И тогда еще я услышала, что тот человек — он словно бы исчез куда-то. Больше никто не знал, где он находится. И мне больше некуда было идти. Я смирилась и пошла с этими людьми. Меня отдали в услужение одной женщине, которая хорошо шила, а я помогала ей. Я носила ей воду, стирала ей ткани, отбивала ей лен, чего только ни делала. Да, я носила ее на руках, потому что она ходила все хуже и хуже. Она была не стара на вид, хоть не знаю, была ли она стара. Она была очень умна и очень добра. И она шила так, что, кажется, ей даже не надо было касаться ткани. Да, она научила и меня. А я носила ее на руках. Я не скажу, что мы много говорили с ней, нет, мы вовсе не говорили. Но можно сказать, что мы подружились. И мы ушли ото всех. И пришли в этот город. И здесь она умерла. Совсем ослабла и умерла. Умирая, она вдруг обратилась ко мне. Она сказала: жди здесь, и тот, кого ты ищешь, придет к тебе. Я не знала, что она имела в виду. Я вдруг поняла, что не знала, кого искала. Искала ли я сына? Я не искала его. Я верила почему-то, что он проживет на Земле, может быть, не мало, может быть, я даже этого хотела. Его отобрали от меня, но я почему-то думала, что не убили. Искала ли я того человека, которого винила во всем? Странно было бы его искать, да и зачем? Но она сказала так, и умерла, и не прибавила ни слова больше. Я сожгла ее тело среди скал, поднялась в горы и поселилась здесь. И вот живу… И я до сих пор не знаю, ищу ли я по-прежнему что-то, не сходя с этого места, или не ищу.

Она замолчала.

— Это было давно? — спросил ее слушатель.

— Несколько лет прошло, я не помню сколько, я не считала ни осеней, ни весен.

Сариэ сидел и смотрел на туман, легкой шапкой вздымающийся за краем плоской площадки над ущельем на фоне темнеющих силуэтов гор. Вечерний воздух был неподвижным.

— Да, странная история. Твоя жизнь была полна удивительных событий, а кажется, что почти ничего не происходило, — сказал он.

— Это так…

— Все было подчинено одному порыву, а теперь ты говоришь, что сама не знаешь какому…

— И это так.

— Скажи мне…

— Что?

— Так все-таки ты хотела бы найти сына?

— Я хотела быть с ним тогда. Теперь… боюсь, я бы его не узнала.

— А того человека? Ты сказала, что узнала бы его.

— Да, я все еще думаю, что узнала бы его.

— Ты все еще ненавидишь его?

— Да. Его я ненавижу.

— Но что все-таки ты хотела сделать с ним, повстречав его?

— По правде сказать, я не знаю. Я перестала думать об этом. Когда-то, когда мы шли за ним, у нас была цель: схватить его и привезти его в Тир. Что дальше с ним будет, никто не размышлял. Возможно, его собирались пытать, казнить, принести его в жертву богам, я не знаю. По сути, все это было бессмысленным.

— Почему?

— Я хотела причинить ему боль, унизить его, заставить его утратить что-то, что было дорого. Но… на самом деле я хотела просто заставить его понять то, что испытала я. А это… это невозможно — заставить понять. Нельзя заставить понять. Можно отомстить. А в этом нет смысла. Это вновь лишь умножает зло.

— О, ты права. Но сперва ты хотела причинить ему боль?

— Сперва да.

— Я знаю этого человека, он не чувствует боли.

— Не чувствует боли? А боль от утраты? Мне грезилось, что он мог бы что-то понять, как я, лишившись ребенка.

— Я знаю этого человека, у него нет детей и ему некого утратить.

— Верно, он и не человек…

— Быть может. Но скажи, если бы все же твоя умершая подруга была права, и он нежданно появился бы перед тобою, что бы ты сделала?

— О, что…

— Да, что?

— Должно быть, я просто спросила бы его.

— О чем?

— О том, зачем он пришел в наши земли и посеял вражду? Зачем, в конце концов, он разрушил мой город? Только об этом. Я спросила бы его и добилась бы, чтобы он ответил, я бы не отпустила его до тех пор, пока он не смог бы мне ответить, не смог бы сам понять, зачем это сделал.

— Правда? Только и всего?

— Это то, чего я хотела бы, да.

— Но ответ очевиден!

— Очевиден?

— Да, конечно…

Уже темнело. Ее собеседник встал и, долив в чашку вина из кувшина, хотел было взять ее и идти, но взгляд его упал на сухую ветку с двумя еще не увядшими бутонами на конце, твердую и колючую. Он протянул к ней руку.

— Не уколись, — сказала женщина.

— Не уколюсь, — ответил он спокойно и, переломив ее посередине, не обращая внимания на острые колючки, встал и с чашкою в одной руке, и верхушкою ветки в другой направился к обрыву. Остановился и сел на краю, положив принесенное рядом с собою.

— Сегодня душно, — сказал он, развязал на ноге сапог, стянул его, а затем второй, сбросил расшитую плотную накидку, распустил собранные сзади волосы и теперь откинулся назад, опустив босые ноги вниз, в прохладу туманящегося над рекой ущелья.

— Ты укололся. Здесь кровь на ветке, — сказала она.

— Ну и что? — он, опираясь на локти, глядел вверх. — Смотри, зарница.

— Да, будет гроза.

— Вот и хорошо. Так, да… Ты задала вопрос. Я сказал, что ответ очевиден. Попробую тебе объяснить, — он вновь приподнялся, взял в руки отломанную ветку, сорвал с нее один из сухих бутонов и бросил вперед в ущелье. — Но сперва ответь и ты также на один вопрос. Скажи, почему тебе настолько тяжело было потерять сына — настолько, что, как ты говоришь, весь мир словно покрылся пеплом и больше ничто не радовало?

— Почему? Это странный вопрос: это был мой сын!

— Почти что у всех есть сыновья и далеко не все переживают их потерю так безнадежно и страшно, чтобы это навсегда омрачило всю их дальнейшую жизнь, взывая к одному лишь мщению, — произнес он, кидая перед собою в ущелье другой бутон.

— Это бывает часто.

— Часто, но далеко не всегда. Отчего так было с тобой?

— Я любила его. Так бывает, когда кого-то слишком сильно любят.

— О да, ты любила его. Но почему ты любила его?

— Я не знаю. Разве любовь требует объяснений? Это был мой единственный сын.

— Ну вот ты и ответила сама на свой вопрос: любовь не требует объяснений! — он сорвал и бросил перед собою еще один цветок, хотя тот не желал отрываться, и он измял его в пальцах, превратив в труху, которая, медленно колыхаясь в воздухе, бесшумно стала опадать вниз. — И все же они у нее есть. Ты говорила сама об этом. Единственный сын, поздний ребенок. Жизнь стала клониться к закату, ты приняла решение родить ребенка — зачем? Чтобы не прожить бездарно, чтобы что-то от тебя осталось, как-то продлилось в будущем? И все, что было в тебе, вложила в него. Женщинам свойственно рожать детей, матерям свойственно любить сыновей, потому твой порыв был полностью оправдан. И тебе не нужно было объяснений для него, ведь так?

— Должно быть, так.

— Итак, ты вложила в него всю свою страсть, всю свою надежду, и именно эта страсть, и эта надежда была тебе более всего ценна. И — о боги! — неожиданно ты всего лишилась. Кстати, его, может быть, даже не убили, ты не знаешь, что сделали с ним. Может быть, его продали в рабство? Может быть. А может быть, его отдали на воспитание добрым людям, отправили в другую страну, научили другим нравам. Ты сказала, что почему-то тебе казалось, что он будет жить долго. Ты бы не хотела, наверное, чтобы он жил долго и ужасно? Ты бы страдала. Но ты даже не страдала и не собиралась искать его, потому что он едва ли тебя узнает. Значит, тебя волновало только одно — не его собственная судьба, а то, что тебя его лишили. Тебя волновала твоя судьба, верно? Ты не могла перенести, что лишилась того, во что вложила все и в чем чаяла найти свое спасение и свое будущее? Ты готова была убивать, защищаться, кусаться, драться, и наконец, с той же страстью возненавидеть того, в ком ты видела причину зла, и желать его уничтожения так, словно это теперь и была твоя единственная цель? — он сорвал с ветки остальные цветки и подбросил их над собою, глядя вверх и наблюдая, как они падают, а после выбросил голый колючий остаток вниз в бурлящую где-то вдалеке реку.

— Быть может, ты прав. Но к чему это все?.. — помолчав, вздохнула она тихо. — Ты растравляешь мою рану и еще показываешь, что я была слишком себялюбива…

— А вот к чему. К тому, чтобы объяснить тебе то, что ты просила. Мы с тобой несказанно похожи: та же страсть и то же себялюбие. Я так же безоговорочно отдавался предмету своей страсти и так же готов был уничтожить и растоптать каждого, кто смел меня от него отдалять, так же готов был мстить всем, кто вставал на моем пути. Только… у меня было значительно больше сил, да и предмет моей страсти, то дитя, которое я думал взрастить, было несколько больших размеров…

— Я не понимаю тебя, о чем ты говоришь?

— О чем я говорю? Я рассказал тебе сейчас бегло про свою жизнь так, как она видится мне из настоящего момента, теперь я попробую рассказать тебе о ней иначе, в другом направлении, в том, в котором она, собственно, и происходила. И тогда, вероятно, ты поймешь, о чем я говорю, — с этими словами он опустился на камни и лежал теперь на краю обрыва, глядя перед собою вверх. — Так слушай же. Я родился в царской семье, в государстве, которое стремительно набирало силу, покоряя окрестные земли и завладевая богатствами. Все знамения и оракулы предрекали мне великое будущее, меня с самого раннего детства воспитывали в сознании, что я могущественнее всех, что мое дело — покорить мир. Под «миром», правда, как я понял позже, имели в виду совсем немного: всего лишь подчинить соседей и победить врагов, стать правителем большого государства и успокоиться. Однако мысль запала мне в душу совсем не та — я хотел покорить мир, весь мир, без остатка, стать его единственным повелителем, единственным разумным повелителем, прекратить все раздоры, так, чтобы все, что есть, соединилось и подчинилось одной лишь воле. Доброй воле — я полагал, что я буду добрым повелителем, подобным божеству. Мое представление о мире было на редкость радостным. Я думал: как в мире есть одно верховное божество, благодаря которому все приходит к порядку, так в мире может быть и один государь, который прекратит все разногласия. О, разногласия претили мне, казались мне сущей нелепицей, которую я собирался преодолеть. Этим глупым мыслям о том, что все приходит к порядку благодаря одному разумному божеству, научили меня люди, почитавшиеся мудрецами. В моем юношеском сознании это пылало великолепной мечтою о славе, о величии, о бессмертии. А еще мне нравилось драться, махать мечом, скакать на коне и похваляться своею смелостью. Мне не было двадцати, когда еще какие-то глупые люди, претендовавшие, должно быть, на весьма мудрый и хитрый расчет, убили моего отца, оставив огромную армию мальчишке. Они думали, что я не справлюсь. Идиоты. У меня была страсть! Она обнимала меня, и лелеяла меня, и руководила мною, и, движимый ею, я двинулся вперед к осуществлению своей мечты.

Он засмеялся, раскинул руки и согнул ноги в коленях, чтобы перевести дыхание, поставив ступни на край обрыва. Зарницы все чаще вспыхивали над горою, совершенно бесшумно, и некоторое время он смотрел на них. Женщина молчала. Царила полная тишина. Настолько полная, что он даже приподнялся чуть и обернулся, чтоб убедиться, что она его слушает. Но она слушала его. Она сидела все так же на широком камне возле порога своего дома, не шевелясь, длинные волны волос падали за ее широкую спину.

— Твой город был первой остановкой, — продолжил он. — Первым препятствием. Препятствием неожиданным и удивительно прочным. Передо мной лежал мир, мир, который был велик, который был, как я уже тогда подозревал, гораздо больше, чем мне прежде объясняли. И этот мир радостно ждал покорения. И тут на пути возникает нелепый город, который почему-то сопротивляется моей прекрасной — прекрасной и доброй, как я точно знал, — божественной воле. Зачем? Я не мог взять в толк зачем. Вы не видели, что ли? Не могли понять моего замысла? Какая вам была разница, признавать ли персидского царя или признать меня? Нет, разница была. Вы не видели во мне никакой божественной воли, а покориться какому-то пришлому человеку, ничем не отличному от вас, вам не хотелось. И вы встали на моем пути. Вы задержали меня на время, которое юноше кажется неизмеримо долгим — должно быть, мы провели, осаждая ваш город, едва не полтора года. Как же я негодовал, как я был зол, ярость вскипала во мне: вы мне мешали в достижении моей прекрасной цели! Я не желал и камня на камне оставить от этого города, мне хотелось просто стереть его с лица земли. Я приказал вырезать всех взрослых, а детей увезти, переучить, перевоспитать, чтобы и следа, и воспоминания не осталось. А место заселить другими людьми. Сопротивление было злом, и сопротивление должно было быть уничтожено. Дальше пошло легче. Возможно, я натренировался на вас, но к тому же при всех своих фантазиях, как ни странно, я был довольно умен и расчетлив. Словом, такого сопротивления я больше не встречал, а стало быть, и гнев мой не вскипал уже так сильно. И однако… И однако, сопротивление было. Оно становилось все более тягучим, все более ползучим, медленное и немое, оно распространялось везде, повсюду, оно охватывало моих собственных друзей, мое собственное войско. Сперва едва заметно, потом все более и более явственно, но мир сопротивлялся моей воле, он все более и более ей сопротивлялся. Моя прекрасная мечта терпела крах, покрывалась трещинами, ломалась, словно проеденная ржавчиной, все, все было против меня, а я долго еще даже не мог понять, что действительно бьюсь о непреодолимые препятствия. Я пытался уничтожать ростки этого бунта, но они были везде, везде. Я хотел уничтожить всех, кто мешает мне, но кажется уже не было ничего, чтобы мне не мешало. Я не мог уже идти вперед, я это понял. Я повернул назад. Разум мой мутился, горло сжималось, воздуха не хватало, я не мог понять, что происходит. И в конце концов я чувствовал себя уже лишь усталым, убитым, без силы к жизни. Я пробовал утешить себя хоть чем-то, что у меня было, своим царским величием, беспрерывным празднеством, беспрерывной похвальбой, но ничто не помогало. И я умер, почти даже радуясь этому, почти даже радуясь, умирая, что наконец все кончилось, не сбылось, не случилось, но хотя бы теперь не надо мучиться и переживать, и можно обрести покой.

Он повернул голову в сторону и прижался щекой к земле, снова опустил колени, дав ногам свисать с утеса, и лежал так некоторое время, закрыв глаза, покуда очень отдаленный и глухой удар грома не издал тяжкий вздох где-то над горами, а легкий порыв ветра не пошевелил его волосы и одежду.

— Ты слушаешь меня еще?.. — спросил он, обращаясь в темноту сзади.

— Я слушаю, — отозвался голос.

— У тебя еще есть силы слушать? Хорошо, тогда я расскажу о том, что было дальше. Так вот, я очнулся здесь. Думаю, ты понимаешь, какая это была неожиданность. Ничего не было. Ничего совсем. Я лишился разом всего, даже того, что еще хоть как-то брезжило. Друзья чудом спасли меня от плена и немедленной расправы. О, у меня были друзья! А я даже не замечал их. Ничего не было. Я собрался с силами, сжал зубы и неимоверным усилием отвоевал себе часть утраченного. О, но если бы только мне было это нужно! Если бы я хотел быть повелителем какой-то большой страны, даже очень большой, не было никакого труда в том, чтобы добиться этого. Только это не было мне нужно. И я понимал уже, что ничто из того, что возможно сделать, из того, чего я могу добиться, мне не нужно. Моя страсть была неутолима, можно было даже не браться за ничтожные попытки ее осуществить. Все было словно покрыто пеплом и ничто не дарило радости. Почти механически — и механически жестоко — я что-то еще продолжал делать, но это уже ничего не значило. Мой рассудок снова мутился или, скорее, он продолжал мутиться все сильнее и сильнее. Кажется, последнее, что мне пришло в голову, — это попробовать как-то стереть следы самого себя, сделать все это небывшим, устранить даже воспоминание о когда-то охватившем меня порыве. Это, конечно, было еще менее возможно, чем его осуществить, тем более что сил уже не оставалось. Кстати, я еще раз посетил твой город. На этот раз мне не пришлось его осаждать. Меня туда позвали, и меня приняли там. Те самые люди, которых я когда-то хотел уничтожить. Нет, они не смотрели на меня дружелюбно, но ими правила какая-то сумасшедшая царица. И, какие бы планы она относительно меня ни строила, я посадил ее под стражу и вернул власть законному правителю, которого она пыталась извести. Я думаю, я даже спас этот город в тот раз. Хотя был ли в этом смысл? Есть ли смысл спасать что-то здесь, когда там уже все прервалось? Было уже поздно, да, было уже слишком поздно. Но все же я вернул власть законному правителю и уехал, ничего не требуя. Но это был уже последний вздох. Дальше я почти ничего не помню. Помню только, что я всеми силами пытался не быть, исчезнуть. Ты сказала, что не могла ненавидеть всех людей, которые совершили против тебя зло, потому что полагала это зло имеющим причину. Именно причину надо было устранить. Ты знала эту причину и стремилась устранить ее. Я сказал тебе, что это мудро. До этой мудрости ты дошла значительно быстрее меня, но, когда я добрался до этой мудрости, я оказался гораздо ближе к тому, чтоб осуществить намеченное тобою. Я тоже нашел причину зла и нашел ее ровно там же, где и ты. В себе самом. И я взялся последовательно, планомерно, неукоснительно и жестоко себя истреблять — истреблять так, чтобы ничего не осталось. Я буквально отдал себя на растерзание тем, кто хотел меня уничтожить, я дал раскромсать себя на куски, разметать их по земле. Но беда была в том, что тело мое перемалывали какие-то чудовищные жернова, подвергая бесконечным пыткам, а я все не умирал, я все никак не мог исчезнуть. Наконец, эта боль, которую я уже не мог вынести, вернула меня к жизни. Да, это была боль, которую я больше не мог терпеть. Очнувшись, я обнаружил себя на холме, покрытом цветами, под улыбающимся взглядом богини… Один и в полном покое. От того человека, что был прежде, не осталось почти ничего: почти все было стерто, уничтожено, изжито. Так что неудивительно, что ты меня не смогла узнать. Не осталось ничего, кроме странной памяти — памяти о боли от этого стирания. Даже внешность моя изменилась, хотя меня по-прежнему узнавали. Я взял себе другое имя или мне дали его… И с тех пор, не поверишь, с тех пор мне удавалось все, абсолютно все, что бы я ни задумал. Когда я захотел накормить каких-то голодных людей и подумал, как хорошо бы было, чтоб в море появилась рыба, — море буквально наполнилось рыбой, которая сама запрыгивала в сети. Когда я захотел вернуть процветание городу, добыть золото из совершенно бесплодной голой скалы — ради меня она стала полностью золотой. Люди подчинялись мне раньше, чем я успевал не то что приказать или попросить их о чем-то, но даже подумать о своей просьбе. Я был в Эргинии тогда, это возле Эргинии на холме у храма богини я себя обнаружил, в двух шагах от того места, где прежде мое тело разорвали на части. Народ, стекавшийся туда, любил меня и хотел видеть своим правителем. Однако я не хотел больше никем править. И как только я подумал о том, что я этого не хочу — появился человек, которому я с легким сердцем смог передать это богатое царство. Я думаю, — мне стало казаться, — что если бы теперь я захотел осуществить свою мечту и распространить свою власть по всему миру — теперь бы я смог ее осуществить мирно, светло и безбедно. Однако я более этого не хотел, мне было жутко даже подумать об этом. Я уехал из Эргинии. Просто уехал, почти что бежал. Сам не зная куда. Я ехал вперед без цели и смысла. Потом я встретил музыканта. Он играл на флейте. Он играл, как божество. Мы ходили с ним по деревням. Он играл, а я наслаждался его музыкой. Это продолжилось год. Но он был слаб. Он становился все слабее и слабее. В конце концов уже я его носил на руках. И наконец у стен этого города я похоронил его: сжег его мертвое тело на большом костре. Ровно как поступила ты. Однако, он, умирая не сказал мне, что я найду здесь то, что ищу, потому что я ничего уже не искал, ничего не хотел. И я до сих пор ничего об этом не знаю…

Он замолчал. Он лежал неподвижно и бессильно, откинув в сторону одну руку, ладонью вверх, и из кончиков пальцев, едва пораненных, как ни странно, до сих пор сочилась кровь.

Белая молния, уже видимая, мгновенно блеснула над горой, и, немного погодя, более ощутимый раскат грома скатился с вершины вниз.

— Вот я рассказал тебе все, — сказал он. — Что ты чувствуешь теперь? Ненависть? Жалость?

Его собеседница сидела у дома все так же неподвижно. Она чуть опустила голову, потом вновь подняла ее и произнесла:

— Ты сказал мне, что я себялюбива. Видимо, так и есть. Я не могу сочувствовать тебе. Я чувствую радость.

— Радость? От чего?..

— От того, что это ты.

— Почему?

— Потому что, раз это ты, тот, кого я искала, — значит, причины зла больше нет. И мне некого ненавидеть.

— Причины зла больше нет… — повторил он и закрыл глаза.

— А раз причины зла больше нет, то и злу неоткуда будет взяться. Потому я чувствую радость.

Она встала. Вновь сверкнула молния, и на этот раз гром не замедлил с треском пронзить пространство, и сильный порыв ветра всколыхнул темноту, нарушаемую лишь светом запылавшего ярко и забеспокоившегося костра.

— Гроза уже близко, нужно идти в дом, — сказала женщина.

Но ее собеседник неподвижно лежал на земле.

— Сариэ, — позвала она. — Гроза подступает, скоро пойдет дождь.

— Вот и хорошо, — отозвался он.

— Ты не хочешь пойти в дом?

— Нет, я не хочу идти. Зачем идти? Останусь здесь. Пусть идет дождь.

— Дожди здесь сильны. Когда он начнется, тебя смоет вниз.

— Меня смоет дождем — как это прекрасно звучит…

— Смоет, но едва ли убьет. Так что лучше все же уйти.

— Я не хочу идти.

— Тогда я тебя унесу.

— О, я не против того, чтобы ты меня унесла.

— Ну что же…

Она подошла к нему, наклонилась, продела свои огромные руки под его колени и плечи и легко подняла над землей.

Его рука упала бессильно, и голова откинулась назад, но губы улыбнулись блаженно.

— О боги, никогда еще женщина не несла меня на руках… Сколько я себя помню, даже мать. Наверное, я не давался ей, считая, что это ниже моего величия. А ведь это так приятно…

Она внесла его в темноту дома, взошла по нескольким пологим ступеням внутри этого каменного жилища и положила наконец на мягкие покрывала. Потом ушла куда-то, должно быть, собрать оставшиеся перед домом вещи. Засыпая под грохот дождя, он, кажется, еще слышал, как, присев рядом с ним, она тихо пела.

Предыдущая часть | Содержание | Следующая часть