Очерки истории Ларес

III. Начало новой мелодии

1

Утром он вернулся в умытый дождем и словно бы посвежевший город. Однако, сколько ни вглядываться в его улицы и крепостные башенки, белеющие на фоне зеленых гор, трудно было отделаться от мысли, что этот город был ему скучен. Зачем — правда, зачем он задержался здесь так надолго? Неужели только затем, чтобы некая женщина на горе выслушала его историю, перестала его ненавидеть и пронесла его несколько шагов на руках? Это стоило того, конечно, стоило того, чтобы провести здесь полгода. Она ждала его, удивительно. Ждала здесь. И его приход ей был даже обещан. Почему? За что такая честь именно ей? Он не знал. Но если и так, то, кажется, он все сделал, и надо было уезжать. Правда, князь хотел еще чего-то. А он обещал князю кое-что сделать, как-то исправить то, что было слишком запущено. Надо было исполнить обещание. Это не займет много времени, а потом вперед. Да, еще было жалко оставлять мальчишку, Тае. Хотя он так и не желал говорить, но что-то в нем было такое до боли знакомое. Мальчик привязался к нему, едва он заходил к ним в дом — и тот был рядом. И нельзя было не признать, что и он сам отвечал ему тем же. Мальчишку бы он с радостью забрал с собой. Правда, что скажет на это добрый старик, столь мужественно этого мальчика однажды защитивший? Да и что скиталец сможет ему дать, кроме бесконечной дороги неизвестно куда? Впрочем, обо всем этом можно было еще некоторое время не думать — некоторое время, пока он доделает то, что должен доделать.

Как-то вечером, ускользнув от очередного празднества во дворце, устроенного в честь приезда посланников из столицы, он зашел к старику, полагая у него заночевать, но наткнулся неожиданно на неизвестных гостей. Старик явно нервничал, тряс бородкой и жался в угол, а незнакомцы смотрели, на вид приветливо, и расспрашивали его о том о сем. Одежда на них была простая, грубая, но хорошая, сами они были высокие, с холеными лицами и, верно, также принадлежали к тем, кто приехал сегодня из столицы.

Сариэ бросил на них взгляд, чуть поклонился и прошел мимо, сопровождаемый немедленно скользнувшим к нему хозяином, проводившим его до дверей во внутренний двор и пояснившим, что гости принесли какие-то вести про некогда ушедший из города караван, с которым когда-то отправился в путь и его сын, хотя они сами мало что знают, но пришли кое-что рассказать и кое о чем расспросить, и вот заходят в разные дома с этой целью. Оставшись один, Сариэ лениво попробовал еще раз подумать о том, что бы могли хотеть рассказать или разведать здесь эти незнакомцы, однако был рад, что сам он может отдохнуть в покое, но тут же поймал себя на мысли, что покоя он не ощущает, и в первую очередь потому, что, оглядываясь, недоумевает из-за отсутствия Тае. Похоже, ему хочется приходить сюда лишь потому, что всякий раз он встречает здесь этого мальчика. А теперь его не было. Должно быть, он по своей обычной пугливости спрятался из-за прихода гостей. Но все же было обидно. Зачем он вообще тогда пришел, если Тае не было?

Впрочем, он пришел, чтобы отдохнуть. Так что он отправился по двору, едва освещенному слабенькими масляными светильниками (с тех пор, как старик благодаря его помощи чуть разбогател, у него хотя бы появились светильники!), пробрался между утлыми пристройками к сеновалу и думал было уже улечься на мягком сене, как заметил дальше в углу еще один огонек, заглянул — и наткнулся на взгляд больших испуганных глаз, устремленных на него.

— Ты что здесь делаешь? Прячешься? — спросил Сариэ.

Мальчик сидел и, забившись в этот угол, резал очередную из своих фигурок. Рядом стояла плотно прикрытая лампа.

— Не спалил бы ты тут все, — проговорил Сариэ, отодвигая светильник от нависшей над ним соломы.

Мальчик очень опасливо проследил за движением его руки, закрывая в то же время своею то, что пытался вырезать.

— Трудишься над чем-то? Ты трудись, трудись, я посижу рядом. Даже подглядывать не буду, — Сариэ улыбнулся, сел возле стога и чуть отодвинулся в сторону, чтобы подтвердить свои последние слова.

Ложиться ему теперь не хотелось, зато было гораздо спокойней. Так что он прикрыл глаза и старался ни о чем не думать, лишь слушая, как чуть потрескивает и поскрипывает под ножом резчика тугая древесина да отлетевшие стружки тихо ударяются о деревянный настил или глухо втыкаются в сено. Он даже задремал, пока его не вывел из забытья еле слышный, но резкий вздох, быстрый грубый треск и пара более отчетливых ударов. Он открыл глаза и посмотрел. Мальчик сидел, опустив голову, а перед ним лежали обломки фигурки. В них проглядывались какие-то странные контуры, вроде бы голова лошади, хотя очень огрубленная, неверная, однако с безумным взглядом и всклокоченным куском гривы, и еще какая-то фигура, порывисто изогнувшаяся, но разбитая на несколько кусков.

— Ты зачем все сломал?! — почти воскликнул Сариэ.

Тае покачал головою. Видимо, он был недоволен тем, что получалось.

Сариэ осторожно взял кусок деревянной лошадиной головы, лежавший к нему ближе всего, покрутил в пальцах, присмотрелся, потом сказал:

— Она красивая, ты зря сломал. Ты бы хотел покататься на лошади?

Мальчик не подал никакого знака в ответ. Потому Сариэ продолжил:

— Посмотрел бы, как они выглядят — и точно получилось бы.

Теперь мальчик глядел уже с большим интересом, и в глазах его зажигался какой-то огонек. Губы его чуть дрогнули, намекая на улыбку.

— Как-нибудь возьму тебя с собой, — подытожил Сариэ свое рассуждение.

Теперь уже мальчик явственно улыбнулся и слегка кивнул головой.

— Хочешь, я расскажу тебе сказку про одного мастера, который так же, как и ты, делал статуэтки и фигуры? Это называется «скульптор» — он был скульптором. И он сделал прекрасную статую богини, хочешь, я расскажу тебе про него? — спросил Сариэ, вдруг вспомнив легенду из Эргинии и сам не ожидая от себя предложения ее рассказать.

Все же легенда была крайне мрачной, и теперь он думал, как изложить ее наиболее светлым и многообещающим образом, однако, пожалуй, за год странствия с Фриу-Фриу в рассказывании красивых сказок он поднаторел. А между тем мальчик уже смотрел с нежданным жаром и готовностью внимать, так что следующие полчаса, а то, может быть, и целый час, Сариэ, обняв его за худенькое плечо, тихо вещал ему что-то о прекрасной богине, снисходящей на землю по лучу света, и о высоком холме, покрытом цветами, и о мастере, сумевшим передать ее немыслимую красоту так верно, что его спалил неведомый огонь, как бывает при сошествии божества, но статуя осталась все равно прекрасной и таящей в себе какую-то тихую, скрытую тайну…

Когда он закончил, мальчик все еще сидел, замерев, как будто продолжая слушать. Его тельце чуть дрожало, но глаза горели, хотя ресницы пытались скрыть их огонь. Кажется, сказка сразу и взбудоражила юного мастера, и убаюкала.

— Ты замерз? — спросил Сариэ. — И ты хочешь спать. Я тоже хочу спать, так что давай залезем на сено — там тепло, — и уснем.

Он взял его на руки, посадил наверх, а после и сам взобрался, но, пока забирался, слегка раскачал всю эту постройку, и она заколыхалась, от чего Тае, сидящий на краю, закачался, как на качелях. Он обернулся, и вновь посмотрел сияющим взглядом, и попробовал руками повторить это движение, однако силы его рук для этого не хватало. Сариэ улыбнулся, заметив его восторг, и снова повернулся из стороны в сторону, так что сено вновь заходило ходуном, а мальчик почти запрыгал на нем от радости и засмеялся. Засмеялся! И вдруг тонкие, легкие, тихие нотки его голоса стали слышны в этом смехе — первые звуки, которые можно было услышать от него. Нет, он не был немым.

— Тае, Тае! Говори, говори, пожалуйста, говори, скажи что-нибудь, ведь ты можешь! — зашептал Сариэ, хватая его за плечи и глядя ему в глаза.

Ресницы Тае напряженно дрожали, губы его были приоткрыты, они чуть дрогнули, еще несколько секунд тишины, но, кажется, они снова дрогнули — он собрался, он готовился что-то сказать.

Но в это время в наступившей тишине чуть в стороне вдруг отчетливо раздались шаги. Крадущиеся, словно бы вороватые, но уверенно направляющиеся в их сторону. И это точно не были шаги никого из хозяев дома.

Тае, как бы он ни был захвачен идеей произнесения слова, услышал их тоже, и лицо его, прежде просветленное, исказил испуг. Сам не зная зачем, почти инстинктивно, Сариэ, как держал его за плечи, пригнул его к сену, придавил и быстро укрыл целым ворохом сверху, так что его было вовсе не видно. В это же самое время свет мелькнул между пристроек и в этот световой проем вошла фигура, держащая факел.

Сариэ словно бы только поднял сонное и недовольное лицо, посмотрев на вошедшего строго. Это был один из гостей. Странно, что он искал тут? Однако тот опередил его и спросил, приподнимая брови:

— Что это ты здесь делаешь?

— Как видишь, сплю, — ответил Сариэ.

— Спишь? — тот чуть усмехнулся, оглядел его с ног до головы и словно бы даже подмигнул понимающе. — Ну спи.

И он проследовал дальше.

Что это было? Что он здесь делал? Что хотел найти? Что значила эта усмешка? Возможно, тот слышал звуки и даже смех, так что не поверил насчет сна. Должно быть, решил, что царедворец зашел к старику развлечься в тишине с любовницей или с любовником. Ну что же — и пусть так думает, очень хорошо. Но вот что он сам хотел здесь найти? Точно не его.

Наутро он встретил старика. Вчерашние гости уже ушли. Старик был печален и встревожен. Гости ничего не сказали толком про караван. Только расспрашивали. Должно быть, случилась беда. Но какая — неясно, что-то они таят. А еще они спрашивали про мальчишку…

Сариэ нахмурился. Может ли быть такое, что искали Тае? Кем он был? История того, как он очутился здесь, была слишком уж странной… Как ему пришло в голову спрятать его? Хорошо, что пришло. Но они спугнули его, вот что было обидно. Он, кажется, как раз собирался заговорить. Теперь же он был напуган и снова был нем.

2

На следующий день Сариэ встретил этих людей во дворце. Невзрачные, незначимые, скорее, просто сопровождающие. На пиру их не было вчера, и теперь они молчали. А вот посланники невзначай беседовали, расспрашивали князя. Словно бы просто так — почти так же, как вчера их спутники расспрашивали бедный люд за стеной. Что они выясняли, что хотели выведать? Вопросы были непримечательные и простые, о делах во вверенной князю области. Ответы на них знал только княжеский писчий, вот с ним они и говорили. Князь был доволен, что есть кому говорить. Сариэ был не слишком доволен и до крайности сдержан и точен. Но, поболтав еще немного, они еще раз церемонно раскланялись, передали всевозможные приветствия и хвалы от правителя и потихоньку отправились обратно.

Дни проходили за днями, и ничего больше особенного не случалось, никто больше не приезжал, ни о чем не расспрашивал и никого не искал.

Немного погодя Сариэ вновь заехал к портнихе и попросил ее сшить ему одежду. Она ответила, что и сама собиралась, но все не знала, какую именно для него выбрать.

— Такую, чтоб можно было меня принять в ней за персидского воина.

— Конечно, твои белые волосы, серо-голубые глаза и вот этот ровный профиль тебя не выдадут…

— Нет, если князь мог казаться в твоей одежде молодым и красивым, отчего мне не сойти в твоей одежде за азиата?

— Хорошо, друг мой, я попробую сделать то, что ты просишь.

3

Он думал, что скоро уже нужно будет отсюда уехать, только покончить с обещанными делами, дождаться урожая, собрать налоги, починить плотины, достроить крепости, поставить защиту — и уехать. До зимы он справится с этим и уедет. Если ничего не случится. Что может случиться? Он чувствовал, что что-то может. И возможно, если что-то случится, он уедет раньше. Это было бы неплохо, он даже этого хотел.

И оно случилось. Из столицы пришли новые вести, вести простые и почти что непримечательные, ожидаемые, но все же тревожные: правитель умер. Он был уже стар и мало-помалу безбедно сходил на нет. И вот он сошел на нет, и его место занял другой, куда более молодой и энергичный человек, и так уже давно бывший главным советником, наследником, чем угодно, по сути управлявший всеми делами. Так что ничто почти и не менялось, разве что, на голове того, кто давно уже правил, теперь была не шапочка советника, а корона.

Он бы грек-полукровка, хотя даже не из тех, кто пришел сюда вместе с войском, а из каких-то давних переселенцев, бывших персидских наемников. Однако он говорил по-эллински, как и говорил по-персидски, и он ценил все эллинское, как и ценил все персидское, а местное вовсе не ценил, потому что, впрочем, здесь и ценить было нечего. Он украсил город дворцами и статуями, позвал мастеров из дальних стран и с готовностью придавал своему правлению пышную величавость, хотя, кажется, насчет того, чтобы выйти за пределы своей страны, не особенно помышлял. И все же то, что было внутри нее и в зависимых областях, его живо волновало.

Так что не могло не волновать это изменение власти и те самые зависимые области. Что будет теперь, не очень-то представлялось, однако, что точно — надо было выказать новому правителю почтение. Князь призвал советников и Сариэ с ними и объявил о том, что будет составлять для нового государя письмо. Приветственное и исполненное всяческих похвал и лести. И раз правитель не любил ничего местного — нужно было писать не на местном языке. На греческом. Лучше бы, конечно, и на персидском, потому что он ценит и то, и другое.

— Хорошо, будет на греческом и на персидском.

— Ты же говорил, что не знаешь языка персидского царства?

— Это было давно, когда я так говорил, с тех пор прошло время, и я имел возможность исправить эту ошибку.

Свита вокруг нахмурилась. Не совсем ясно было, как и когда можно было это сделать, учитывая, что в городе никто толком не владел письмом даже на местном наречии. Князь помолчал. Потом сказал:

— Ну хорошо, я рад этому. Тогда пиши. Ты слышал, что нужно говорить — теперь составь текст.

Писчий принялся за работу, и пары часов не прошло, как оба письма уже были готовы.

— Прочти теперь, — приказал князь. — Прочти, я на слух пойму.

Сариэ опустил глаза к свитку и стал читать, но после первой же фразы князь попросил повторить еще раз, а потом еще.

— Что-то не так, князь? — спросил Сариэ.

— Да нет, нет, пока все так. Давно не слышал такой речи, так только при дворе обращались. Вспомнил старое. Откуда у тебя такой высокий слог?

— Как же, князь, тебе обращаться, если не как при дворе?..

— Да и то верно… Просто забыл уже, — князь вздохнул.

Советники стояли вокруг, глядя очень напряженно и недоуменно. Никто из них не знал языка, на котором писалось письмо, и не мог оценить, в чем красота обсуждавшегося обращения.

Сариэ, однако, продолжил чтение и дочитал до конца. Князь слушал молча, больше не перебивая, но хмурился все сильнее. Наконец, когда чтение закончилось, помолчал еще, помычал себе под нос и продолжил говорить теперь на этом же языке, хотя явно не без труда — давно, должно быть, не говорил.

— Написано красиво, но это совсем не то, о чем я тебя просил, — произнес он.

— Я знаю, князь.

— Отчего же ты так написал?

— Оттого что так вернее, князь.

— Может быть, у вас, людей с запада, так принято обращаться к правителям — вы ведь все гордецы. Тебе я эту твою спесь постоянно спускаю. И сейчас не хочу, чтобы мои советники слышали об этом. Один ты ко мне входишь без поклона, а теперь и вовсе мне перечишь. Хотя я слышал, ваш царь в былые времена не слишком одобрял такую гордость. Ты красиво говоришь, такую речь слышал только при дворе того Дария, еще прежнего, чьего сына ваш царь с трона сверг. Больше у нас нет царства, нет и такой речи. Странно, что ты мне ее напомнил теперь. Потому я тебя прощаю. Ты не перс, да и молод, и при дворе том, должно быть, не был, потому, может быть, не знаешь. Хотя у себя я и князь, но я не правитель. Я велел тебе писать восхваление — так принято к правителю обращаться. А ты обращаешься так, словно правитель — это я.

— Да, князь, я это понимаю прекрасно, и я намеренно так написал.

— Намеренно?

— Да.

— Для чего же?

— Для твоей же пользы.

— В чем же польза?

— В том, чтобы сохранить тебе власть и избежать войны.

— О чем ты говоришь? Я не могу понять.

— О том, князь, что если бы ты обращался к Дарию или вот хоть бы даже к нашему царю, то, конечно, тебе бы стоило восхвалять их до небес и падать ниц — так положено. Однако же, ты сам сказал, что новый правитель ценит как греческое, так и персидское, а местное не ценит, что у него крови царской нет ни капли, что он просто полукровка из старых западных наемников, достаточно ловкий и бодрый, чтобы занять престол и все устроить по-своему. Только он ценит то, чего у него нет, и преклоняется перед этим. Ценит чужое против местного. А значит, ему свойственно самому льстить и почитать то, что выше. Перед тем, кто при дворе прежнего Дария был, он станет преклоняться. И его, конечно, твое письмо тронет напоминанием об этом лелеемом величии. Но только представь себе, что тот, кого он готов почитать, обращается к нему со льстивыми похвалами как к вышестоящему? Какое падение кумира! Так что, поняв, что здесь ему бояться нечего, он присвоит себе твою область, а тебя станет держать как шута для разговоров в старинном духе. Потому лучше покажи, что ты прекрасно видишь, насколько ты выше — и его не разочаруешь.

— Звучит то, что ты говоришь, разумно, — промолвил князь.  — Если бы еще все и вправду оказалось так просто… Дай-ка мне письмо.

Сариэ протянул ему свиток. Князь вгляделся в текст.

— Забыл уже эти знаки. Десятилетия не было в них нужды… Пойду-ка покажу кое-кому.

— Хорошо, князь.

— Надеюсь, ты меня не обманываешь.

4

Наутро князь казался вполне удовлетворенным. Кому-то он письмо показал, и кто-то оценил его высоко и за слог, и за обращение. А этому кому-то князь был склонен верить.

— Ну вот, а говорил ты, князь, что никто при дворе ни писать, ни читать не может.

— Ну тут уж иное дело… — князь помялся и не стал продолжать. Они вернулись к разговору на более привычном местном языке: — Словом, поедешь в столицу с этим посланием, будешь моим послом.

— Я, князь?

— Конечно, ты, а кто же еще?

— Лучше бы было отправить кого-то из твоих советников. Я всего лишь писчий.

— Ну а как же они будут говорить с правителем, если не знают его языков?

— Зачем им говорить с правителем, когда ты шлешь ему письмо? Тем более, с писчим правитель не станет говорить, да и удивится такому посольству.

— Ну тогда тем более все равно, кто поедет, потому езжай ты.

Сариэ хотел было вновь мягко возразить, однако в это время увидел взгляд, который бросил на него первый советник, тот самый старик, которому он некогда отдан был под начало и которого он оттеснил за последнее время от всех дел настолько, что тому стало это уже слишком заметно. Взгляд этот пылал ненавистью и злобой. Советник, похоже, действительно недоумевал, отчего не его посылают со столь важным поручением. Сариэ взвесил что-то про себя и больше князю не стал перечить.

5

Двое из советников все же ехали с ним, но письмо вез он и он был посланником. Несколько воинов сопровождали их, и среди тех, что уже были ему знакомы и с ним привычно ездили по всему краю, он заметил и иных, глядящих недобро. И все же они ехали размеренно, останавливаясь на ночь в придорожных селеньях, приводя в смятение жителей торжественностью своей процессии и продолжая свой мерный путь. Советники были молчаливы, холодны и угрюмы. Но, впрочем, Сариэ и не особенно хотелось с ними разговаривать.

Они приехали поутру и торжественно, с поклонами вручили послание. Всего лишь почта, можно было ехать обратно. Их встретили приветливо, но сам правитель вовсе к ним не вышел, да и не того уровня было посольство. Однако все же здесь было не так просто, как надеялся даже Сариэ. Письмо вручили советники, они смотрели на писчего очень недружелюбно, а он, напротив, был только рад передать им эту обязанность и постоять в стороне. Но человек, который вышел к ним навстречу среди других придворных, был тот самый, что однажды с факелом усмехнулся ему на сеновале в доме старика, а после молча сидел на приеме у князя. И теперь он снова ему усмехнулся, в глазах его поблескивал огонек. Важный глашатай в расшитых одеждах вышел и объявил торжественно, что правитель прочел письмо и желает написать ответ. Так что им нужно будет подождать. А пока все радости города к услугам посланников, вечером же их ждет пышный пир, который правитель дает в честь начала своего благополучного правления, и все они на нем — желанные гости. Он ушел. Но едва посланники вздохнули и приготовились предаваться обещающему быть довольно приятным ожиданию, как тот самый человек догнал Сариэ, отозвал его в сторону и сказал, что правитель рад бы был выйти и поговорить с ним, однако это не по правилам, но он наслышан уже о его делах и не удивлен, что он приехал. Сам этот человек был вида простого, одет неброско, словно кто-то из стражи, так что ничего странного в том, что он обратился с каким-то вопросом к писчему, не было. Но только вновь усмехнулся ему своею знакомой усмешкой.

Сариэ с равнодушной вежливостью выдержал его насмешливый взгляд.

— Меня прислали потому, что в случае необходимости я могу говорить с правителем на знакомых ему языках. Однако, ты прав: негоже правителю говорить с писчим.

— Вечером будет пир, он устраивается словно бы просто так. Но на деле правитель сможет выйти и говорить с тобой.

— Для чего ему говорить со мной? Я всего лишь писчий, — ответил Сариэ, поклонился и направился прочь вслед за ожидающими его поодаль спутниками.

Он ошибся тогда насчет этой усмешки. Она не означала вовсе намека на покровительственное понимание его мнимых любовных забот. Да и правда, княжеский царедворец мог бы найти для оных более уютное место, чем сеновал на задворках дома нищего старика. Однако, если ему нужно было там скрыться, то, может быть, для иных целей, о которых лучше было не подозревать князю, и говорить с людьми, которых лучше никому не видеть. Похоже, в столице действительно о нем знали и строили на его счет догадки. Возможно, он зря поусердствовал на службе у князя. По крайней мере в то, что какой-либо человек мог делать это просто так, потому, что ему нечем было заняться, никто бы не поверил. И значит, действительно очень скоро надо будет уезжать.

6

Собственно, можно было не ходить на этот скучный пир. Он ведь всего лишь писчий. Пойти на пир и говорить там с правителем означало вызвать большие подозрения у советников и их соглядатаев и после — у князя. Не пойти на пир означало, однако, вызвать большие подозрения у правителя и его странной свиты. А это было совсем не на руку князю, и глупые советники вместе с их соглядатаями об этом не догадывались. Оттого что ведь все же… никто бы не поверил, что человек может все это делать просто так, потому что ему больше нечем заняться! Но он все еще полагал желательным, по крайней мере, не навредить князю. Почему?.. Просто так… потому что ему было нечем заняться. Так что он пошел на пир. Утром он пришел во дворец в своей обычной одежде, запыленный с дороги, с волосами, собранными сзади в пучок. Однако он не прогадал еще до отъезда из их дальнего городка завернуть к домику портнихи и забрать у нее предназначенную ему одежду. Вот теперь он и вышел одетый по-новому. Темная парча стягивала его талию, расходясь дальше волнистою юбкой поверх просторных шаровар, а высокий воротник подчеркивал неестественную белизну волос, падающих из-под округлой шапочки вдоль лица так, что оно казалось значительно уже, чем было. Он взглянул на себя в серебряное зеркало и счел не без удовольствия, что в его внешности сейчас действительно было что-то азиатское, даже вспомнил того неведомого принца из Эргинии и подумал, что он мог бы так выглядеть, разве что поседевшим.

Он сидел, едва прикасаясь к еде и питью, однако правитель действительно хотел говорить с ним: когда уже веселье было в разгаре, подошел и сам к нему обратился. Некоторое время они, скорее, лишь упражнялись в риторике на трех языках. Правитель улыбался, улыбался довольно снисходительно. Он был худой, чернявый, с острой бородкой, кругловатыми глазами и повадками греческого купца, однако выглядел весьма привлекательно. Одежда на нем была пышная и, как и все здесь, намешанная из всех возможных стилей. Правитель спросил гостя между делом, к его неимоверному удовольствию, не полукровка ли он тоже. И еще спросил про Эргинию и как он туда попал, и Сариэ вдруг, вновь вспомнив про принца, сказал ему, что не попал туда, но там родился. Правитель удивился, но, похоже, принял как должное. Ни о чем больше они не говорили, видимо, уже достаточно друг о друге поняв.

7

Они вернулись обратно тремя днями позже перед закатом. Князь не захотел их вечером видеть, вечером было не время. На следующий день, когда князь вызвал писчего к себе, было ясно, что он уже поговорил со своими советниками и их соглядатаями, и теперь они довольно грозно стояли все вдоль стен. Впрочем, он ни словом не обмолвился ни о письме, ни о разговоре с правителем. Сариэ поприветствовал его и молчал, ожидая. Князь тоже помолчал, потом произнес:

— Да, мне уже рассказали о вашей поездке, так что можешь не повторять. Правитель очень учтив в своем ответе. Я бы хотел спросить тебя о другом.

Писчий по-прежнему не находил нужным откликаться.

— Так вот, — продолжил князь. — Пока тебя не было, я изучил, что ты тут наделал. И недоумеваю, отчего моя казна столь скудна.

Его собеседник чуть вздохнул.

— Главное, она не вовсе пуста, князь.

— Прежде, до тебя, она была богаче.

— До меня тебе и лгали больше. Еще до меня в твоей стране не было дорог, а на твоих реках не было запруд, твои поля не орошались водою, и на них не росло ничего почти, что могло бы дать урожай, среди твоих гор бродили только разбойники, а твои границы никем не охранялись. Зато сам ты прежде был богаче, хотя о том и не знал, но твои богатства иссякли еще до меня, вот и казна скудна оттого.

— Как я могу тебе верить?

— Съезди и посмотри…

— Что же налоги?

— Они собраны.

— Так мало?

— Твоему народу нечем платить. Он беден.

— Раньше было чем.

— Потому и беден: больше нечем.

— Как же быть?

— Подождать, пока будет чем. Будет скоро. Но не сразу.

— Как я могу тебе верить?

— Как можешь верить тем, кто тебе врет, так же можешь верить тому, кто говорит правду. Это одинаково делается.

— Я попробую. Я все еще хочу тебе верить. Но сейчас не хочу тебя видеть. Езжай и доделывай свое дело: пополни мою казну — и я тебе поверю.

Сариэ кивнул, повернулся и пошел прочь, думая, что сейчас навестит старика, а потом со спокойным сердцем умчится куда-то вдаль и по крайней мере на время будет избавлен от созерцания этих надоевших ему людей. Но почему на время?..

Он пришел к старику ненадолго, но засиделся до ночи. Старик хотел, чтоб тот рассказал и ему, и всем его домочадцам про столицу, про статуи и про храмы, про дворец и про нового правителя. А он и не видел ничего толком, однако все равно они болтали долго. И еще Тае — он сидел в углу и смотрел пронзительно и восхищенно, словно бы пытаясь не упустить ни одного слова, хотя даже до сих пор не было ясно, понимает ли он вообще этот язык. Но все-таки он слушал и слушал. А потом они вышли во двор и носились с ним вместе, покуда старшие дочки сидели за пряжей, а хозяева суетились по дому. Они же просто носились, играя, им не было до этого дела. Сариэ посадил мальчика к себе на спину и высоко прыгал, а тот держался крепко и не думал даже упасть.

— В следующий раз я возьму тебя с собой кататься по степи на коне. Сейчас мне надо уезжать, но в следующий раз — непременно!

В следующий раз, думал он… А он будет — следующий раз?

Он будет, потому что мальчик до сих пор был здесь. Он ведь пока не брал его с собой. Его правда больше никто не искал, никто не приезжал и ничем больше не интересовался. Да и тогда, похоже, его не искали. Или искали — да не его… Но все же спрашивали — зачем?

Уже луна взошла на небе и показалась над крышей.

Мальчик смотрел большими глазами, которые спрашивали: и скоро ли он будет, этот следующий раз?

Он так и не говорил никаких слов. И хотя они смеялись и играли, сейчас не было словно бы и причин для того, чтобы говорить.

Сариэ подумал, что ведь давно уже ни с кем не играл, вот же странность — в голову пришло, что ему все это время на Ларес было точно не до игр. А когда-то играл, даже когда было невыносимо тяжело, это было принято у них с друзьями с детства. Носились и смеялись, как сейчас. Правда, только Гефестион делал это честно. Остальные смущались играть с государем. На деле им вовсе не хотелось играть. Он принуждал их, значит. Принуждать к игре — как нелепо. Но с чего он вспомнил? Даже не заметил, что вспомнил.

Обрывки мыслей совершенно спонтанно пробегали в голове. Он посмотрел на Тае, потом на луну. Сегодня она едва чуть клонилась к упадку. Вчера было полнолуние.

— Видишь луну? Она начинает убывать. Через месяц, в день после полнолуния, я вернусь.

Мальчик по-прежнему внимательно смотрел на него своими огромными черными глазами…

8

Дорога весело расстилалась перед ним. Он уезжал с легким сердцем. С ним был отряд воинов-стражей, его обычных спутников, и еще каких-то других, отправленных вместе с ним. Среди них он заметил снова две-три пары недобрых глаз, но ему не было до этого дела. В какой-то момент они спросили его, куда они направляются. Он ответил, что направляются они к границе, чтоб укрепить ее также и на пути к столице, как укрепили прежде внешние рубежи, — вдруг это может вскоре понадобиться?

— Однако, князь отправлял тебя не за этим.

— Но я еду за этим. Если у вас нет желания ехать со мной — можете возвращаться и доложить князю о том, как я выполняю его приказы.

Он повернулся и поскакал вперед. И все поскакали за ним, никто не отправился обратно.

Работа шла быстро, и дело ладилось: отстроить крепости, накормить народ, вооружить воинов — и все будет в порядке. После этого можно было уехать. Можно было даже не возвращаться.

Эти люди, что были с ним, они подчинялись ему беспрекословно. Догадывались ли они, что он собирается их покинуть? Скорее всего, они не думали об этом. Им нравилось то, что он делал. Недобрые взгляды исчезли вовсе. Похоже, что князь больше никого из них не интересовал. Однако, когда они закончат, он может улететь вдаль…

Дни бежали за днями незаметно и легко. Но однажды поздним вечером серебряный отсвет упал на запыленный двор крепости. Сариэ поднял глаза и увидел в небе над собою полную округлую луну. Он смотрел на нее не без удивления. И наконец он сказал товарищам, что должен немедленно вернуться в город. Зачем? Он обещал кое-кому встречу в назначенный срок и не может ее пропустить.

На рассвете он уже мчался во весь опор назад, рискуя загнать лошадь, меняя их в пастушьих станах, нарочно для этой цели раскиданных по его же указанию вдоль всех дорог, без остановки продолжая путь и радуясь, что позаботился о столь быстром сообщении.

Так что к вечеру он достиг города, даже раньше, чем темнеющее небо успел озарить свет округлой, едва пошедшей на ущерб луны.

Без промедления он направился к дому старика, а больше ничто его здесь и не интересовало. Но, едва придя, он понял, как долго все же его не было и сколько бед успело произойти за этот месяц.

Старик, завидев его, едва не зарыдал, размахивая руками, а точнее, он зарыдал бы, если бы уже не сжился за долгие дни с навалившейся на него бедою, в которой он уже вряд ли ждал от кого-то помощи. Но теперь он смотрел на стремительно вошедшего в его дом человека с тоской и надеждой.

Случилось же следующее, и единственная малая радость, которая здесь была, состояла в том, что караван, уехавший однажды, дал о себе знать. А точнее, один единственный человек из ушедших с ним вернулся, и это был стариков сын. Только пришел он истрепанным, измученным и, кажется, едва ли помнящим, где он все это время пропадал. Он твердил лишь, что всех убили и все разорили, но что произошло, было неведомо. Лекарь сказал, что поможет ему прийти в себя, выходит его, но случится это нескоро, и теперь он заглядывал временами и сидел с больным.

Однако, это было бы полбеды, но тут поднял голову меняла, который и так давно уже ворчал, что потратил деньги, а никакой прибыли не увидел, и грозил востребовать данное. В последнее время меняла был мрачен и почти не показывался из дому, никто его не видел, словно замышлял что. Только пару раз уехал куда-то далеко и тайно, и так же тайно вернулся. А теперь он поднял голову с совсем иною претензией. Он сказал теперь, что вот, очевидно, караван был разорен и все деньги его пошли пылью. Что не справились торговцы с продажей, но, как бы то ни было, убыток должен быть восполнен. А дал он на караван монет немало: весом в половину золотого слитка, столько товаров отправил и лошадей снарядил. И ждал, что вернется к нему трижды больше, а ждал того трижды дольше, чем можно было ждать. Так что и вернуть ему должны теперь трижды и еще трижды больше. Три полных золотых слитка, вот сколько должны ему!

«Что за безумный расчет?» — спросил Сариэ, нахмурившись и явно ощущая, что это еще не конец рассказа. И это был не конец рассказа, а расчет совсем иным способом объяснялся. Потому что жители собрались и пошли с менялою вместе к князю искать справедливости, каждый для себя. Только меняла не даром шептался все время со старым советником, а тот все время вокруг князя лебезил, потому что князь ответил, что расчет справедливый и должны заплатить или идти в рабство.

Но и на этом рассказ не кончался, ибо, когда толпа завыла и зашумела, закричала и забунтовала, старый советник сказал, словно чтоб успокоить всех, что, однако же, князь готов сам заплатить потерпевшему меняле выкуп, если ему отдадут одного только мальчика, который записан как племянник старика, хотя доподлинно известно, что таковым не является.

И вот, конечно, после этого вся толпа утихла, найдя легкое спасение, и все соседи требовали одного: выдать князю мальчишку, чтоб избавить всех от страшного и несправедливого долга.

А срока для того, чтобы заплатить или выдать мальчика, поставили немного, и на шестой день после новой луны, а значит, теперь через пять дней, судьба их должна была решиться. Соседи смотрели волками, и даже старуха хмурилась и сердилась, а старик вздыхал и плакал, так как к мальчику привязался, и ему его было жаль, но сделать ничего не мог и только жалел, что Сариэ уехал и не возвращался, потому что он один, кажется, понимал мальчишку и, может быть, мог бы что-нибудь сделать, а главное, может быть, ему просто грустно бы было по приезде его не застать…

Сариэ почувствовал, как у него у самого то ли щека дернулась нервно, то ли просто губы сложились в странную усмешку. Он подумал, что все же меняла изобрел способ мести, чтобы сразу всем и чтобы прицельно именно ему. Может, и не зная об этом даже, но он попал в самую точку, наконец смог задеть его за то, что было ему дорого.

— Но где же Тае? — спросил он, однако, почти спокойно.

— Я не знаю, — вздохнул старик.

Он признался, что не хотел даже и говорить мальчику о случившемся, потому что не знал как, только, похоже, тот сам все услышал и понял. Посидел потом рядом с лекарем долго у постели больного. Помогал ему даже, молча, как всегда, но как-то словно бы по-новому, сосредоточенно и безо всякой былой пугливости. А потом ушел куда-то и пропал. И больше не появлялся. И они не нашли его, сколько ни искали, решили уже, что он сбежал, хотя выходящим из дома или из города его никто не видел. Старик даже порадовался, что он сбежал, хотя теперь будущее их всех было весьма туманным: никто не поверит в побег, и уж тогда никому несдобровать. Однако, не далее, как сегодня, тот вдруг появился, неизвестно откуда вынырнул, худой и с горящим взглядом, походил, осмотрел всех, забрался на крышу, осмотрел все еще раз, а потом неожиданно снова словно растворился, так что не найти.

— Ясно, — ответил Сариэ. — Ты не знаешь, зачем князю мальчик?

— Говорят, что он столичному государю хочет его подарить, тот до мальчиков падок, а князь с ним хочет дружбы.

На этот раз вздохнул Сариэ. Скорее устало, чем печально.

— Ладно, попробую его найти, — ответил он.

9

Он вышел из дома, когда уже темнело. Он прошелся по двору взад и вперед.

— Тае, — позвал он. — Тае, я вернулся. Я вернулся ровно как обещал — в день после полнолуния. Я не опоздал. Тебе не за что на меня обижаться. И я хочу тебе помочь — только я не смогу помочь тебе, пока тебя не увижу!

Но было тихо, не раздавалось ни звука. Он прошел до дальней стены в проходе за знакомым сеновалом, между пристроек, и сел возле нее на землю.

И почти в то же время поднял глаза, потому что какая-то тень мелькнула рядом, бесшумно выскользнув неизвестно откуда: мальчик остановился перед ним.

— Здравствуй, — сказал ему Сариэ спокойно и не делая ни единого движения навстречу.

Мальчик опустил глаза, потом снова поднял их, потом чуть приоткрыл губы и вздохнул, а потом чуть слышно произнес:

— Здравствуй…

— Где ты прятался? — спросил Сариэ, не подавая виду, насколько взволнован тем, что мальчишка наконец заговорил.

— Внизу, за балками, в погребе. Там щель в стене.

— Почему прятался?

Мальчик пожал плечами и помолчал. Потом ответил:

— Чтобы не отвлекали. Они бы начали меня жалеть, а меня не надо жалеть, я не боюсь.

— Не боишься?

— Нет. Не хочу, чтоб они из-за меня страдали. Когда придут за мной, я пойду. Я не боюсь. Пусть продают. Только в рабстве я не буду. Сын великого царя не может быть рабом. Мне лекарь обещал капли, которые мне помогут: или умереть, или ожить где-то в другом месте.

На этот раз Сариэ не выдержал, вздрогнул, подался к нему, протянув к нему руки и сжав его худенькие ладони.

— О чем ты говоришь? Никто тебя не продаст. Не посмеет. Видишь же, что я вернулся, и я не позволю этого сделать, так что не думай ни о каких каплях. Я был далеко и не знал, что здесь происходит, иначе бы вернулся раньше.

Мальчик чуть улыбнулся в ответ.

— Ты ждал меня? — спросил Сариэ.

Тот кивнул.

— Ты поэтому выходил сегодня из своего укрытия?

— Да…

Сариэ прижал его к себе.

— Ну вот и хорошо. Теперь не бойся.

— Я не боюсь.

— Ты давно заговорил? — рискнул наконец поинтересоваться Сариэ, до сих пор не хотевший спугнуть этот порыв.

— Нет, я ни с кем не говорил до сих пор.

— А как же лекаря попросил?

— Я не просил, он сам понял…

— Вот же вы глупые… Все… — Сариэ улыбнулся и встал. — Пойду теперь во дворец. Посмотрю на тех глупцов, которые находятся там: что за безумие у них на уме…

— Подожди, — остановил его мальчик.

Сариэ обернулся и внимательно посмотрел. Тот стоял и словно бы не решался. Потом вытащил что-то, что прятал под одеждой — это был сверток, что-то замотанное в длинную тряпицу. Он протянул сверток другу. Тот взял и хотел скорее размотать его и посмотреть, но мальчик остановил его жестом.

— Посмотри потом, — сказал он.

— Хорошо, — ответил Сариэ. — Посмотрю потом! Прощай, я скоро вернусь. Не прячься пока, успокой бедного старика, он о тебе все же сильно переживает.

И он зашагал прочь, по пути подумав, что так и забыл спросить мальчика, какого великого царя тот был сыном. Впрочем, мало ли в мире теперь великих царей? Что мальчик этот странной судьбы и благородного семейства, он никогда и не сомневался.

10

Сариэ вошел во дворец — хотя была уже почти ночь, никто ему не препятствовал. Когда-то прежде его меч забрали при входе, но теперь он мог бы прийти с любым оружием, никто бы даже не шелохнулся. И так же решительно он прошел в покои князя, где тот предавался долгому вечернему отдыху, полулежа возле прохладного бассейна и глядя мечтательно вверх, пока рабы умащали маслами его спину и разминали ступни его ног. Никто не остановил пришедшего перед этими покоями. Стражи подались было вперед, скорее вопросительно, чем грозно, но он знаком приказал им стоять и вошел внутрь. Они остались стоять.

Князь резко выпрямился и выпучил свои и без того круглые глаза. Он не мог понять, почему его отдых прерывают в столь неподходящее время, почему никто не ограждает его от вторжений, но, в конце концов, он просто испытывал страх. Потому, попытавшись собраться и показаться равнодушным, он спросил:

— А, это ты? Почему ты пришел? Разве я звал тебя?

— Не звал, князь, однако я пришел по делу.

— Ты выполнил то, что я тебе поручил?

— Нет, князь, и даже не собирался. Я обещал помогать тебе — а то, что ты поручил, было тебе во вред.

— Но я лучше знаю, что есть помощь мне, а что вред.

— Да вот, князь, похоже, что ты этого вовсе не знаешь. Скажи, что заставило тебя отдать столь несправедливый приказ и требовать с горожан выкуп там, где должен был бы им помочь в их беде, да еще и выкуп столь несоразмерный?

— Я считаю, что они должны платить, — ответил князь, помолчав. — Раз ты не приносишь мне денег, пусть платят они.

— А сам ты готов отдать половину казны за мальчишку?

— Половину казны — благодаря тебе. Она могла бы быть побогаче.

— И все же ты готов отдать?

Князь причмокнул своею большою нижнею губой, поежился, все еще опасаясь пришедшего и одновременно начиная гневаться на него и его настойчивые вопросы, и на стражу, которая почему-то не защищала своего господина.

— Да, готов.

— Зачем?

— Ему рады будут в столице, а мне надо с государем наладить дружбу.

— Это тебя меняла научил?

— Что?

— Тот меняла, у которого ты себе в наложницы увел неверную жену? Это он научил тебя заниматься бесчестным делом, на котором сам разбогател, и продавать свободных детей в услужение сластолюбцу?

— Я не знаю ничего о меняле.

— Ты готов ему платить за мальчишку.

— Мне все равно, кому платить, и все равно, что с ним там собираются сделать.

— Меняла и твои советники тебя убедили, что так ты заслужишь расположение государя? А зачем он ему, ты знаешь?

— Я не знаю этого.

— А ты знаешь, кто он, этот мальчик? — спросил Сариэ, в голове которого вновь мелькнула мысль о «сыне великого царя».

Странно, ведь лицо мальчика все время казалось ему знакомым, что-то напоминающим. Не видел ли он когда-то где-то этого «великого царя»? Он невольно стал перебирать в памяти всех царей, которых когда-либо встречал, но все же воспоминание ни за что не цеплялось.

— Нет, я не знаю.

— Но ты знаешь, что он не племянник старика, у которого живет?

— Так говорят.

— А о том, что его искали уже, ты знаешь? И зачем его хотят найти? Ты не знаешь этого, нет! И не знаешь даже того, не прогадаешь ли сильно, отдав его теперь так просто. Не боишься продешевить?

— А ты знаешь, кто он?

— Еще нет. Но дивлюсь на тебя, князь, как ты слушаешь тех, кого не стоит слушать, вместо того, чтоб хотя бы подумать самому.

— Почему ты вообще вошел сюда ко мне без моего приказа и без моего разрешения и теперь пытаешься учить и порицать меня? Как ты смеешь?! — спросил князь, явно осознавая по мере произнесения этого вопроса, что он вообще не должен был спрашивать. Он начинал выходить из себя. Потому он крикнул наконец: — Эй, стража!

Стражники вошли в залу и остановились в некоторой нерешительности.

— Выкиньте вон за стены дворца этого человека и больше не впускайте! — срывающимся на визг голосом приказал князь, который не привык вообще отдавать громкие и резкие приказы.

Стражники пошевелились, но все еще так же нерешительно.

Сариэ вновь знаком остановил их или, скорее, успокоил.

— Не стоит, князь, я и сам уйду, — сказал он. — Мне не о чем больше с тобой говорить. Хоть ты и не знаешь, как можешь пожалеть о том, что делаешь.

Он развернулся и пошел прочь. Стражники сделали вид, что ринулись за ним.