Очерки истории Ларес

I. Маленький скульптор

1

Сариэ спустился к подножью горы, подогнал замешкавшееся на узкой тропе стадо, пожурил пастухов, выпил молока с куском лепешки, которые они принесли ему, вывел коня, взглянул на дорогу и уже собрался было вздохнуть с нетерпеливым волнением, как увидел бредущих к нему навстречу путников. Они, должно быть, на телеге проехали по дороге, сколько могли, а теперь карабкались по камням по козьей тропе в гору к пастушьим домикам. Старик шел первым, слегка ковыляя, лекарь влекся позади — своим обычным понурым шагом, а мальчик бежал между ними. Но, едва завидев Сариэ, он оторвался от спутников и побежал вперед, хотя вдруг, не добежав нескольких шагов, остановился и замер в восхищении — глядя огромными глазами на роскошного коня, стоящего рядом с встречающим его другом. Только несколько мгновений спустя он с видимым трудом отвел от напряженной и статной фигуры животного взгляд, перевел его на Сариэ и широко улыбнулся.

— Нравится конь? — спросил Сариэ.

Мальчик кивнул.

— Я обещал тебя покатать на лошади — и все медлил. Это потому, что лошади подходящей не было. Теперь вот она есть — и поедем!

Старик и лекарь подошли к ним.

— Ты уже изготовился ехать?

— Да.

— И на ночь не задержитесь?

— До заката еще далеко. Поедем теперь, не стоит медлить.

Они рассказали, что в городе было неспокойно, однако, может быть, и к лучшему: князь собрал народ и намеревался взяться за дело.

Сариэ удовлетворенно кивнул. Тае бегал то вокруг него, то вокруг коня.

Старик тихонько вздыхал, тихонько потряхивал головою.

Лекарь смотрел немного задумчиво.

— Прощай, — сказал он. — Такого человека, как ты, не часто встретишь. Рад, что мне повезло. Не поминай лихом. Такие вот мы здесь…

— Да что ты… Как твой брат?

— Хорошо, хорошо, нам теперь хорошо. Ты нам такое благо сделал… А я тебе и не помог ничем. Вот принес теперь кое-что, возьми, вдруг пригодится, — он извлек откуда-то маленькую круглую коробочку с плотно закрытой крышкой.

— Что это?

— Видишь, ничего тебе не смог дать. Друга твоего вылечить было нельзя, а ты и не болел. Подумал теперь, что ты человек молодой, буйный, вдруг если будешь ранен — эта мазь поможет от любой раны почти, даже самой безнадежной, заживит мгновенно. Пару часов будет больно — но тебе это нипочем — и станешь здоров.

— Спасибо. Это может пригодиться, — ответил Сариэ, с благодарностью принимая подарок.

Старик взял Тае за руки. Мальчик был взбудоражен и едва удерживал себя, чтобы стоять спокойно и хоть как-то попрощаться. Старик потрепал его по голове и отпустил.

— Езжайте. Будьте счастливы.

Они спустились вниз к дороге. Теперь надо было расходиться в разные стороны. Сариэ вскочил на коня, наклонился, поднял мальчика и посадил перед собою. Провожатые помахали им руками. Конь уже долго нетерпеливо переминался и теперь, почти уже не ожидая приказа, легко полетел вдаль.

Провожатые стояли и смотрели. Они не спросили, вернутся ли к ним эти двое, надолго ли они уезжают. Все было так очевидно, что не требовало вопроса. Двое на черном скользящем вперед коне уже не думали о них, а думали о ветре, который летел им навстречу.

Они ехали и, кажется, оба наслаждались этой ровною мощною скачкой. Сариэ придерживал мальчика едва одною рукой, а тот прижимался к его груди в то время, как его сердце едва не выскакивало из его собственной.

К вечеру спешились, Сариэ развел костер, мальчик пытался помогать ему и смотрел внимательно, что он делает, однако, кажется, его все время занимала какая-то другая мысль.

— Не жалеешь, что уехал? — спросил Сариэ.

Мальчик покачал головой отрицательно. Но, едва увидел, что костер горит и его друг, задумавши отдохнуть, прилег, он встал, скользнул в сторону, где стоял конь, стал ходить вокруг него и разглядывать. Сариэ улыбнулся и прикрыл глаза. Должно быть, он даже задремал ненадолго. Сейчас только подумал, что уже не помнил, когда толком мог позволить себе уснуть. Когда он посмотрел вокруг снова, было уже совсем темно, костер тихо шипел, а худенькая фигурка мальчика возвышалась в темноте. Он все еще разглядывал коня, который миролюбиво бродил по поляне, пощипывая траву. Надо же, как он его покорил. Это был хороший конь. Лучший конь, какой только мог быть в мире. Так что неудивительно. Но мальчик ведь хотел вырезать однажды коня из дерева. И он смотрел на него сейчас, как художник изучает свою модель.

— Тае, иди поешь, — немного рассеянно позвал Сариэ.

Мальчик обернулся и мгновенно очутился рядом, прилег и положил голову на его плечо, потом поднялся и сел возле него, улыбаясь.

Сариэ лежал на спине и смотрел вверх. Ему не хотелось шевелиться, но все же он лениво протянул руку к дорожному мешку.

— Только я не хочу есть, — сказал Тае.

— А… — произнес Сариэ. — Ну тогда поспи.

— А я и спать не хочу.

— Если ты не будешь спать, следи за тем, что происходит вокруг, а я отдохну.

Мальчик посмотрел на него и отчаянно закивал. Кажется, он воспринял это поручение даже слишком серьезно. Он сидел и вглядывался в темноту, вслушивался в ночные шорохи, между тем как воображение его явно было захвачено вовсе не этим. Может быть, если бы не поручение, он встал бы теперь, нашел кусок толстой ветки и принялся за свое любимое дело, хотя и было совсем темно, да и нужен был отдых. Его плечи чуть дрожали от ночной прохлады. Наконец Сариэ, пролежав не долее часа так и не в силах уснуть, поднялся, завернул маленького художника в плащ, положил рядом с собою и, убедившись, что тепло немедленно сморило его сладким детским сном, сам досветла сквозь легкую дрему следил за ночными звуками и спокойным дыханием коня.

2

Они продвигались, не спеша. На деле, они были уже достаточно далеко, чтобы ни о чем не беспокоиться. Они ехали по холмам, по горным тропам, они плескались в ручьях и прыгали среди камней. Терпкий ветер весело дул им навстречу, спелые травы распространяли в теплом воздухе едва заметное дыхание осени.

У Тае было время попробовать себя в своих новых начинаниях, однако почти не было подходящего материала, только иссохшие обломки да свежие сырые ветви, которые невозможно было резать. Но все же и это его не останавливало.

Проезжая через пограничные рубежи, Сариэ махнул рукою своим деятельным друзьям в их почти уже совсем достроенном укреплении, удивив нежданно словами о том, что князь весьма доволен их работой и скоро, возможно, сам сюда прибудет. Однако не успели те еще осознать сказанное, как путники уже ускакали вдаль.

На третий день или на четвертый, ибо спешить было некуда и они не особенно считали время, они все же добрались до города. И уже ласковый к чужеземцам мастер принимал их в своем доме. Сариэ пояснил, что мальчик понимает лишь по-гречески, а перс был этому и рад, и, хоть и не слишком умело, перешел на милый ему язык. «Сделай что-нибудь сейчас, при мне, чтоб я мог видеть, как ты это делаешь, не важно, хорошо получится или плохо», — сказал он мальчику, мягко прикоснувшись к его плечу, словно увидел, насколько это существо трепетно, и заранее боялся его спугнуть. Можно было и правда ожидать, что мальчик устрашится такой просьбы, но нет, он с энтузиазмом принялся за работу. Выношенный за последние дни образ без препятствий вырвался наружу — и фигура всадника в бешеной скачке скоро взбудоражила мирно дремавший кусок древесины. Ноги лошади были все скошены вперед, а хвост вытянут в струнку, и всадник, приподнявшись над крупом, почти стоял, сильно наклоняясь в сторону, плащ пузырем взвивался сзади, и лишь два копыта едва касались уходящей из-под них земли.

— Ну-ка дай посмотреть, — сказал скульптор.

— Но я еще не доделал!

— Ничего, это сейчас не важно, я посмотрю и верну — доделаешь, — он взял фигурку и принялся бродить с нею взад и вперед, не отрывая от нее взгляда и временами потирая подбородок.

— Ты, верно, хороший наездник? — спросил он, наконец.

Мальчик посмотрел на него, пожал плечами, потом отрицательно покачал головой.

— Ты всегда жил в том городе?

— Нет.

— А где ты жил прежде?

Мальчик задумался, потом ответил:

— Во дворце.

— Кто-то учил тебя этому?

Он снова отрицательно покачал головой:

— Нет. Мне запрещали.

— Хм. А кто это?

— Мой отец. Я хотел сделать, чтоб это был мой отец.

— Кто был твой отец?

Мальчик долго молчал.

— Я его никогда не видел, — ответил он.

— Ну, держи, доделывай.

Перс отдал ему статуэтку и медленно направился к гостю, наблюдавшему за ними издали. Он сел на подушки рядом с ним, помолчал немного, потом вновь потер рукою подбородок и покачал головой. Юный резчик вдали был поглощен работой. Наконец, перс вздохнул и поднял взгляд.

— Послушай, — сказал он тихо, обращаясь к Сариэ и снова переходя на другой язык, более ему понятный. — То, что ты привел ко мне сегодня, — чудо. Чудо, какого я никогда не видел. На этом ребенке печать Бога, высшего Бога, какой только есть, если ты понимаешь, о чем я говорю… Ему не хватает умения, но оно ему почти и не нужно. Надо дать ему совсем немного, чтоб этот дар расцвел во всем великолепии. Но это немногое… — он вновь вздохнул, словно даже на родном языке с трудом подбирал слова; собеседник смотрел на него, чуть наклонив голову. — Да… — продолжил перс. — Когда ты пришел в тот раз и показал статуэтку, я подумал, знаешь, грешным своим делом: как это хорошо будет мне иметь такого одаренного ученика. Я бы научил его кое-чему, конечно. Ремеслу, не больше. Я подумал, наверное, обмануть тебя. Я подумал про тебя: этот вельможа едва ли хорошо понимает в искусстве. Я ошибся.

— Я правда не понимаю. И также еще пока не понимаю, к чему ты ведешь свою речь. Продолжай.

Перс встал и прошелся вновь вдоль помещения, о чем-то напряженно думая. Взгляд его казался странным, почти одержимым, словно что-то сильно поразило его.

— Я дурной мастер… — сказал он тихо. — Всю жизнь бился, а научился только кое-как резать камень по чужому образцу. Кое-что нажил этим, да, но что это значит? Я подумал: вот он сделает мне и богатство, и имя. Но в том, что я увидел, — знак Бога. А я страшусь Бога, страшусь, что Его огненный лик опалит меня своим гневом. Я страшусь коснуться нечистой рукою этого дара, чтобы не погубить его. Он раскрылся бы и сам, в борьбе и муках, но большой мастер одним взглядом легко направит его. Я не страшился бы так, когда бы этот мастер не был здесь, рядом. В тот раз еще, как ты приходил, я подумал: вот кому бы его учить. Я говорю о том, кто сделал статую на площади. Но тогда я только подумал — и не сказал. А сегодня утром он покинул город. Но я говорю тебе: если этот дар дорог тебе, догони его, покажи ему это чудо. Чем бы ни были заняты сейчас его мысли — душа его не устоит перед этим. И, говорю тебе, мало времени пройдет, как мир услышит о твоем питомце, и своим блеском он прославит также и твое имя.

— Что же… В славе я не нуждаюсь, но твои слова и твой восторг дивят и трогают меня. Раз ты говоришь так — я последую твоему совету.

Перс кивнул и встал. Мальчик закончил работу — почти закончил — и опустил на время уставшие руки. Перс подошел к нему и вновь взял фигурку.

— Послушай, прошу, оставь мне это.

Тае посмотрел на него опасливо, настойчиво, но в то же время явно колеблясь, затем, наконец, тихо сказал:

— Тут нужно еще кое-что сделать…

— Ничего не нужно, уже ничего, — ответил перс и прикоснулся к его руке — одновременно нежно и почтительно.

3

Они все трое вышли из-под тени дома на яркое солнце. Налетевший ветер подхватил их волосы и одежды.

— Странно, где я мог видеть тебя? — спросил вдруг хозяин, глядя внимательно на светловолосого гостя, тряхнувшего головою навстречу налетевшему порыву.

— Не знаю. Чужеземные лица часто кажутся друг на друга похожими… — вкрадчиво отозвался Сариэ, чуть на него покосившись.

4

Попрощавшись с немного печально глядящим им вслед человеком, они заспешили вдаль по улицам.

— Ну что же, что он сказал? — спросил мальчик, обогнав спутника на шаг и стараясь заглянуть ему в лицо.

— Он сказал, чтобы я отвез тебя к другому мастеру.

— Почему?

— Потому что тот… лучший мастер из всех, кого я когда-либо видел. Идем, я кое-что тебе покажу…

И он повел его туда, где однажды, глядя на тонкую статуэтку, подаренную ему его юным другом, наткнулся на странное изображение и встретил самодовольного брата этого скромного, почти страдальчески скромного художника.

Сариэ спускался по ступеням и думал: вот, сейчас. Сейчас. Его трудно узнать. Перс не узнал его, почти не узнал и все же заподозрил что-то. Но он, как и сам сказал, был плохой скульптор. Что скажет этот мальчик? Он загадал: если он скажет «Это ты» — нет смысла скрываться. Ни от него, ни от кого-либо еще. Если нет… Если нет… Что делать, если нет? По правде, он не хотел быть узнанным. Но там, куда они едут, его не могут не узнать. Одежда, язык — все ничто. Как укрыться от взгляда художника, который так хорошо его знает? Сколько раз, вглядываясь в его лицо, нет, даже не вглядываясь, а буквально почти ощупывая его, он делал его прекраснейшие изображения, покорявшие всех вокруг своею точностью… Да, он знал в нем каждую черту, каждую деталь… Они остановились перед статуей.

— Вот, смотри же, это его работа.

Он отошел и сел на землю неподалеку, низко склонив голову и оставив своего маленького спутника предаваться созерцанию в одиночестве. Тот стоял долго, как завороженный, глядя только на одно — на лицо. Что он узнал в нем? Знакомые черты или руку большого художника?

— Ну что же? — спросил его спутник, вновь подойдя.

Мальчик посмотрел на него долгим взглядом, долгим… слишком мучительно долгим, внимательным и печальным. Потом… но потом он снова посмотрел на скульптуру.

— Кто это? — спросил он еле слышно.

— Это… один… царь… Ты, может быть, слышал… Его звали… Александр. Он завоевал эти земли когда-то. Давно и еще в прежнем мире.

Мальчик снова посмотрел на него очень и очень задумчиво и внимательно.

— Почему они поставили его здесь?

— Не знаю… Должно быть, им понравилось быть завоеванными.

Мальчик вновь оглядел своего спутника и вновь вернулся взглядом к статуе. Но теперь молчал.

— Что же, ты хочешь учиться у того, кто сделал это? — выждав пару минут, прервал молчание Сариэ.

Мальчик, впрочем, молчал еще некоторое время. Он закрыл глаза, потом открыл их, потом снова посмотрел наверх.

— Да, — ответил он наконец. И повторил еще раз, увереннее: — Да.

И ничего больше.

Сариэ внутренне выдохнул. Почему он так смотрел? Так долго, так внимательно? Однако, он сказал одно только: да. Что бы ни пришло ему в голову за это время, это последнее решение было твердым.

— Хорошо. Мы сегодня же едем за ним, — ответил он. — Только в таком случае мне нужно еще кое-что сделать.

— Что?

Сариэ медлил, он не мог до конца осмыслить то, что собирался предпринять. Наконец он сказал:

— Понимаешь, когда-то я был хорошо знаком с этим мастером. И тогда даже… в некотором смысле, я был ему господином. Это было много лет назад, я бы не хотел напоминать ему об этом. К тому же, — ему в голову вдруг пришла великолепная идея, — к тому же я бы не хотел, чтобы он оценивал тебя из прежнего чувства ко мне.

Мальчик поглядел немного удивленно, но кивнул.

— Так что, — продолжил он, — я хочу сделать что-нибудь, чтоб он меня не узнал.

Мальчик кивнул на этот раз еще более убежденно.

Они поспешили к тем кварталам, что однажды уже сулили ему покой и наслаждения, там отдохнули, успокоились и вскоре возле купален отыскали важного нехитрым искусством своим цирюльника.

— Что хочет молодой господин? — промолвил тот.

— Хочет спросить: достаточно ли ты хороший мастер, чтобы суметь из воина греческого сделать воина персидского? Видишь ли, мне надоели эти белые волосы: они не идут к моему наряду.

— Вот чудо из чудес! — воскликнул мастер. — В первый раз вижу такое. Многие из персов так же, как и из местных жителей, нынче хотят быть похожи на греков — но не видел еще грека, который захотел бы стать похожим на перса. Однако, что же, это сделать гораздо проще. Белое превратить в черное — не велика задача, попробуй лучше сделать наоборот! Входи!

— Итак, — продолжил он, когда тот расположился среди роскошных ковров, а юный друг его, присев в уголке и едва сдерживая улыбку, с азартом принялся наблюдать за происходящим. — Вот что, друг мой, я скажу: это очень похвально. Слишком гордые вы, пришельцы, а мы слишком податливы. Так что немалую радость доставляешь мне ты, говорящий по-нашему так, что, не видь я тебя, не сказал бы, что ты чужеземец. И я потружусь на славу — ты оценишь. Однако, дай взглянуть на тебя. Ты гораздо больше похож на того, кем хочешь казаться, чем можно подумать на первый взгляд. Вот твои глаза — они темные, серо-голубые, глаза тех, в ком благородная кровь. И ресницы темные. И твой лоб — он не таков, как у твоих соплеменников: он нахмурен слегка, и на нем лежит печать страсти. Взгляни на иные лбы: они высокие, гладкие, как у тех, кто привык слишком много носить в своей голове, такие лбы — как стройные крепости, скрывающие большое воинство. А твой лоб — это лоб того, кто привык действовать, не раздумывая. Все, чего он желает, написано в этих пробегающих по нему складках. Говорю тебе: в тебе течет какая-то иная кровь. Но твои брови — они округлые, как у нежнейшего из ваших юношей. Такие брови не подходят к этому лбу, из-за них он кажется ниже и почти что слабее. Я превращу их в темные стрелы — и никто не заметит превращения — так огненно грозно заблестит из-под них твой взгляд. Ты заботишься о своей молодой красе, верно, и не даешь бороде закрыть твой подбородок? Этот подбородок может выдать тебя, но все-таки ты прав, потому что твои губы — они смогут скрыть все, что ты пожелаешь скрыть. Так что за мной остается немногое.

Он взял щипцы и лезвия, принявшись за дело, и кисточкою положил на его волосы густую темную жижу, а после высушил, наматывая на разогретые над огнем прутья.

— Когда она высохнет до конца, нужно будет очень много воды, чтобы смыть ее, но ты сможешь это сделать, если захочешь. Да, теперь ты похож на того, на кого хотел походить, и я сам едва могу тебя узнать.

Он отошел на шаг и тот, почувствовав, наконец, свободу, обернулся к юному другу.

— Ну как? — улыбнувшись, поинтересовался он.

Мальчик, сидевший вдали, прижав подбородок к коленям, только вскрикнул, поднимая голову восхищенно.

— Это твой брат? — спросил добродушно мастер.

— Брат? Почему ты так думаешь?

— Вы похожи — я теперь вижу.

— Да? Да, пожалуй, брат. Ну что же, ничего? — он покосился подозрительно на непривычно темные, непривычно густые и непривычно плотно прилегающие к щекам локоны.

— Ничего, ты говоришь? Взгляни! — мастер поднес ему большое бронзовое зеркало.

Он посмотрел, закрыл глаза и открыл их снова.

— Да ты волшебник!

— Да-а, — протянул цирюльник с явным удовольствием. — Теперь тебе не хватает только шапочки с золотой тесьмой — и ты сможешь претендовать на… на персидский престол!

— Что? — тот взглянул рассеянно, некоторое время помолчал, а потом вдруг встал и захохотал громко. — Нет, это как раз то, чего я хочу таким сложным способом избежать! — он вытряхнул из кошелька несколько монет, бросил их в какое-то серебряное блюдце и, быстро схватив мальчика за руку, вылетел наружу, оставив брадобрея в недоумении размышлять над нелепостью последней фразы.

— Как я выгляжу теперь, хорошо? — спрашивал он, нервно посмеиваясь, у своего друга, пока они спешили, перекусив наспех, прочь из города.

— Очень хорошо!

— Лучше, чем раньше?

— Не знаю, я не знаю. Да, наверное. Ты похож на мою мать.

— Вот приятно. Так может, мы правда братья? А кто была твоя мать?

— Царица.

— Достойный ответ.

— Она была очень красивая… И очень несчастная. А кто ты — я теперь вовсе не понимаю.

— Кто я? Кто я? Бродячий актер, вот кто я!

5

Они без труда догнали уехавшего скульптора. Это был соседний город, совсем недалеко от столицы, ей полностью подвластный. Зажмурившись, приезжий вошел в красивый дворец, где тот остановился, и, открыв глаза, увидел прямо перед собою этого немолодого, слегка поседевшего человека, с сильными руками и сощуренным взглядом. Этот взгляд почти равнодушно, хотя и с некоторым интересом — с интересом художника, но каким-то поверхностным и остывшим — поднялся и упал на него.

Совершенно равнодушно, без тени, без искры узнавания или подозрения… Сариэ, крепко держа мальчика за руку, снова закрыл глаза на мгновенье: ему казалось, что сейчас он не выдержит, закричит, или зарыдает, или бросится этому человеку на шею. Но он не сделал ни того, ни другого, ни третьего, а сказал спокойно:

— Я привел к тебе этого мальчика, чтобы он стал твоим учеником.

Скульптор глядел холодно и устало. Ему надоела эта поездка, эти темноволосые люди, эти варварские города. Он с некоторым пренебрежением смотрел на маленького полукровку. Он давно убедился, что от дикарей не приходится ждать никакого искусства, кроме куцего и безвкусного подражания. Ему надоели их красивые, но слишком похожие одно на другое лица. Он купался в золоте и славе, он был принят везде, войны гремели где-то в стороне от него. И все время он мечтал, где-то в глубине себя, о других войнах, других лицах и другой славе. Он ехал на родину, которая сулила ему лишь все те же мелкие лица и мелкие дрязги. Он надеялся только по пути заехать в Эргинию, чтобы, может быть, отдохнуть по пути при дворе своего старого друга, царя Филиппа — если это правда, а не сказка, что он там правит: слишком уж невероятны рассказы — и взглянуть на великое творение в храме, о каком ходят слухи — если это правда, что оно там действительно стоит.

И все-таки, может быть, ему просто было приятно слышать наконец чистую греческую речь. Потому он не ушел, не отвернулся, но вздохнул и спросил:

— Что он может?

— Взгляни.

Мастер перебрал по очереди танцующую девушку и несколько появившихся за последние дни скачущих лошадей.

— Это он сделал?

— Да.

— Кто помогал ему?

— Никто.

— Кто учил его?

— Никто.

— Держи же! — мастер с каким-то остервенением кинул в сторону мальчика неопрятный кусок дерева. — Режь.

— Что? — пролепетал тот, испугавшись этого раздраженного напора.

— Что? Что хочешь! Мой портрет!

Его друг чуть улыбнулся, стоя позади: эта ярость была ему знакома. Он кивнул мальчику одобрительно, и тот, успокоившись и взглянув теперь на своего деспота с тенью какой-то горделивой спеси и в то же время с прицельным вниманием, взялся за резец. Тот следил за каждым его движением, наблюдая, как быстро в древесных изгибах начинают проявляться какие-то безумные, искаженные гневом черты, при всем том, даже в первых грубых намеках которых невозможно было не узнать его самого. Наконец, он выхватил все из детских рук и бросил о стол, поднял мальчика за плечи и затряс в воздухе перед собою, а потом резко и со всею силою прижал к своей груди, и этим порывом развеселил даже немало ожидавшего от него притаившегося позади провожатого.

— Это великолепно! Второй Фидий! — крикнул он. — Ха-ха-ха! В жизни такого не видел! Спасибо, друг! Я ведь и не думал… — он наконец поставил мальчика на землю, все еще, однако, не выпуская его рук из своих, а тот на удивление вовсе не выглядел ни испуганным, ни ошеломленным, но напротив, смотрел на него, не отрываясь, своими большими задумчивыми глазами, и во взгляде их светилась теперь то ли благодарность, то ли восхищение, то ли какое-то иное неясное, но искреннее чувство. — Откуда он? — спросил скульптор.

— Это мой брат, — ответил Сариэ.

— А! То-то я и думаю, что одно лицо. Ты правильно делаешь, что ведешь его учиться. Не вся знать здесь, да и не здесь только, что говорить, это понимает. Знаешь, прости: я посмотрел на твои завитые волосы и вообще не представлял, чего от вас ждать. Думал, ты раба-мальчишку, что ли, привел научить делать безделушки? Но это… Но это — великолепно! Ты молодец. Он достигнет высот. Это не хуже, чем подвиги на войне. Да и что нынче за войны?.. Позади все войны, позади. Одна возня. Итак, безусловно, я его беру. Но только… Но только я ведь еду…

— Да, конечно, я знаю.

— Я не могу здесь оставаться.

— Конечно.

— Значит, он едет со мной?

— Да… — Сариэ посмотрел на мальчика. — Вот твой учитель — ты поедешь с ним?

Мальчик глядел молча.

— Тебе нужно учиться. Ты слышал, что он говорил? Ты — поедешь с ним? — повторил Сариэ.

— А ты? — спросил мальчик тихо.

— Я? Нет… Я не хотел.

Он замолчал и ждал. В этот момент ему пришло в голову, что если этот ребенок сейчас откажется, или заплачет, или попросит его ехать с ним — он поедет куда угодно: обратно в Эргинию, в Вавилон — хоть на родину…

Мальчик опустил глаза.

— Хорошо, — тихо произнес он.

— Сколько ты возьмешь за обучение? — спросил скульптора его друг, когда они наконец уселись, чтобы в покое отпраздновать свое соглашение.

— О, ничего, конечно! Я дорого беру, если мне навязывают тех, кто мне скучен. Но дарование — само подарок.

— Хорошо. У меня немного и есть. Я знаю, что ты богат, и я знаю также, что ты благороден. Но возьми этот золотой слиток — это для него, — он вытащил и протянул скульптору последний из комочков золота, оставшийся от продажи волшебного подарка богини. — Дай ему лучшее, что ты можешь дать. Я прошу тебя. Я не знаю, приведется ли мне еще вас увидеть.

— Я уверен, что о нем ты еще услышишь!

6

Пару дней они провели здесь, наслаждаясь отдыхом и покоем, но на третье утро мастер уезжал, его лошади были уже готовы. Слуги и рабы сновали вокруг. Они вышли на свежий воздух.

Сариэ пошел вывести своего коня, а скульптор и его новый ученик стояли на широких ступенях у дороги.

— Твой брат не поедет с нами? — спросил мастер.

Мальчик отрицательно покачал головой.

— Жаль, он хороший человек.

— Ему нельзя с нами ехать, он должен остаться…

— Понимаю, должно быть, служба, война, честь. Он, верно, весьма знатный человек?

— О да, очень…

— Прекрасно, что он видит в тебе талант и поощряет тебя к искусству. Знать редко так поступает.

— Я знаю, мне запрещали раньше… Он меня спас…

Мастер опустил глаза и посмотрел на ребенка с нежностью, а тот поднял взгляд и ответил ему тем же, и вдруг сам неожиданно сделал движение ему навстречу и прижался к его большой руке. О чем думал скульптор? Может быть, он решил сейчас, что, возможно, этот знатный молодой азиат выкрал мальчика у вельможных родителей, чтоб отдать ему в обучение, и теперь скорее уезжает, заметая следы. А зачем? Затем, что увидел в нем дар? Или просто воспользовался им в каких-то своих интересах? Может, хотел таким удивительным способом избавиться он нежелательного наследника? Кто знает, кто знает — но разве это важно, если он теперь увозил с собою это восхитительное создание? Так неожиданно, отсюда, с самых задворок мира, где невесть как оказался и от которых ничего стоящего вовсе не ждал. И вот в последний миг эта глушь одарила его тем, кто отныне будет его лучшим учеником, тем самым, кому он сможет передать все свое искусство и ждать иных невиданных свершений? Мастер прижал мальчика рукою к себе крепче и улыбнулся, задумчиво и мечтательно глядя в пространство. Странно, вдруг подумал он: кого-то ему напоминали эти огромные черные глаза. Но кого? Что-то удивительно красивое, забытое, приятное… но что — он не мог вспомнить.

Сариэ вернулся, а мастер — напротив, перепоручив ему вновь ребенка на время, отправился отдать последние указания перед отъездом.

— Ну что, поедешь теперь на своем коне, — сказал Сариэ, помогая своему маленькому другу сесть на высокую, закрытую цветною попоной лошадиную спину.

Тот кивнул чуть печально.

— Не бойся, это очень просто, — он прижал тоненькую слабую руку к своему лбу. — Жаль, что я не могу поехать с вами… Как глупо. Жаль… Но ты помнишь, что он сказал? Ты достигнешь высот! Хорошо, что я тебя встретил и смог помочь тебе. Я этому рад. Надеюсь, ты будешь счастлив. Ну все… — он тронул лошадь за узду, и она сделала шаг. Поникшая фигурка чуть покачнулась сверху. — Постой! Наклонись. Пусть это хранит тебя, — и он быстро надел на его шею недавно подаренный портнихою талисман.

«Отдай его тому, кто будет тебе дорог, как сын», — так сказала она. И казалось, что этому невинному ребенку больше пристало носить его, чем ему самому.

Сариэ все еще стоял на земле, а его конь чуть поодаль равнодушно смотрел на перемещение прочих. Скульптор подъехал к ним и довольно махнул своему новому другу рукою, мол, как бы то ни было, ты сделал правильно, и я тебе благодарен… Караван тронулся. Лошади бодрым шагом пошли вперед.

— Ну что, не страшно? Держись крепче, — подбодрил мастер юного ученика, двигаясь с ним рядом.

— Нет, не страшно, я умею, меня учили… — ответил мальчик тихо.

— Да, конечно, вы же знатные люди, но ты такой худенький и хрупкий, что даже забываю все время, что это твой брат.

— Он мне не брат, — сказал мальчик.

— Не брат? А кто же?

— Он просто нашел меня, он думает, что я сирота, он не знает, кто я…

— А ты знаешь, кто он?

— Я знаю, да.

— И кто же?

— Мой отец.

— Отец! И не знает об этом?

— Нет.

— Почему же ты ему не сказал?

— Чтобы не расстраивать. Ему нельзя ехать с нами, а если бы он узнал — поехал бы.

— Почему ему нельзя?

— Потому что ему надо ехать на восток.

— Зачем?

— Он всегда туда хотел. Он и так много для меня сделал, даже не зная меня, очень много. Я бы не мог его так к себе привязать.

— Он, наверное, чувствовал к тебе родство. Потому и делал.

— Может быть…

— Впрочем, к тебе трудно не чувствовать родства, — сказал неожиданно мастер, с удовольствием наблюдая, как грациозно этот ребенок, которого он сперва готов был принять за раба, держится на лошади. — Но ты знал, что он твой отец — и не захотел остаться. Тебе было не тяжело уезжать?

— Тяжело, — ответил мальчик, опуская голову.

— И все же ты уехал.

— Я смотрел на твою скульптуру… там… на площади. Я долго на нее смотрел. Я хочу у тебя учиться…

— Это слова художника, друг мой, — ответил, чуть помедлив, скульптор, и лицо его засияло гордостью. — Ты настоящий художник. Искусство — выше родства, выше дружбы и выше законов. Когда боги коснулись тебя своими перстами — нельзя отступиться от этого дара. Едем же вперед, и не грусти о прошедшем. Твоя слава затмит твои печали!