Очерки истории Ларес

IV. Бегство

1

Сариэ шел по длинной галерее дворца, несколькими анфиладами спускающейся вниз с холма, ощущая на щеках от быстрого движения легкую прохладу ночного воздуха. По сути, ему стоило сделать только жест — и стражи, столь неуверенные в исполнении княжеского приказа, не задумываясь ни на секунду, выполнили бы любой его собственный приказ. Вся стража, вся армия. Все небольшое воинство этой страны поддержало бы его мгновенно, потому что любая армия поддерживает лишь того, кто знает, что с ней делать. Ему стоило только отдать приказ — и князь вместе со всеми советниками и менялой были бы заключены в темницу. А он мог бы властвовать, как хочет. Только одно «но» было в этом: властвовать он не хотел. В этой нелепой дыре, на этих задворках мира, да и в любой иной части всего света не более, чем здесь.

Не было никакой сложности в том, чтобы освободить мальчишку, избавить город от несправедливого гнета, наказать отвратительного злодея-менялу… Кроме этого последнего маленького обстоятельства. Власть снова ластилась к нему, как кошка, но как с кошкой — раз погладив ее, он должен был бы ухаживать за нею и впредь или пнуть жестоко, потому что сама бы она уже не отстала. Все советники князя полагали, что странный писчий только и хочет, что занять его место, но подговаривали своего господина самым безумным образом делать именно то, что было бы этому писчему на руку в исполнении этого желания — даже неизвестно, намеренно или случайно. Нет, они, скорее, боялись, скорее, противились — но насколько же они были глупы, если все еще верили в свою силу и не понимали, что давно проиграли? Меняла хотел проникнуть в царедворцы и добиться влияния на князя, смыв с себя таким образом прежний позор, а то еще и жене отомстить. У них у всех были свои маленькие надежды, в круг которых непонятный писчий не входил и казался опасной помехой. А вот в столице точно были уже настроены на то, чтоб приветствовать его как государя, лишь только еще не занявшего своего престола. Они готовы были его поддержать заранее — прежде чем он без их помощи захватит власть. И они тоже грозили прогадать: ведь заняв престол здесь, он едва ли стал бы терпеть их верховенство. Как и князь, они стремились задобрить того, кто казался им достаточно сильным. Все равно, что прикармливать льва, чтоб добиться от него покорности, словно от собаки. Очевидно, сытый лев станет сильней и поглотит их вместе с принесенной ими кормежкой. Но, однако, как бы то ни было, все слишком уж, кажется, готовы были к тому, что старому князю пришел конец. Князь был ленив и бездеятелен, и все же именно это было уже первым поводом не поддаваться всеобщему ожиданию.

Правда, на этот раз царедворцы подвели своего князя уже к самому краю, с которого легче соскользнуть, чем удержаться. Они почти не оставляли писчему выбора — остаться как есть или захватить трон. Остаться как есть уже было нельзя. И все же. Как спасти и князя, и Тае? Как найти выход, если любой его приказ — это уже падение? О том, чтобы просто увезти мальчика прочь, оставляя город на поругание этим мстительным коршунам, не могло быть и речи. Но в чем был выход? Был еще третий вариант, самый странный: заплатить выкуп. Просто взять и заплатить, оставив все на редкость как есть: город в покое, князя на троне, советников — припугнутыми и недоуменными, а менялу — с неимоверным богатством и обманутыми надеждами. Это было бы весьма занятно, весело было бы на это все посмотреть. Только одна была проблема: как заплатить? Три золотых слитка для этого бедного города были богатством почти небывалым. Слушая своих советников, которые тихонько разворовывали все, что было, без особой цели, кроме своей приятной жизни, князь давно довел свой край до совершенного истощения, так что только во дворце теплились какие-то остатки былой роскоши. Одна лишь старая княгиня пыталась как-то спасти положение, распродавая потихоньку свои драгоценности, привезенные еще от персидского двора, да обращаясь по временам к своим высокородным родственникам — все более безнадежно. Потому что там где-то была война, следы их терялись и им было не до нее, сколь бы близкой когда-то ко двору персидского царя она ни была. Но не было уже ни двора, ни царя, ничего уже не было… Княгиня была единственной, кого князь еще слушал, но и единственной, кто ни на чем, по причине благородных приличий, не настаивал. Когда Сариэ появился здесь, ее усилия уже ни к чему не приводили. А все, что смог сделать он сам, принесло бы плоды лишь по прошествии времени. Никогда в жизни, до тех пор, как очутился в этом захудалом городишке, он не испытывал недостатка в золоте: либо оно было ему не нужно, либо его было у него более чем достаточно. В Эргинии три золотых слитка были бы милыми побрякушками для игры детей, а прежде когда-то, пожалуй, он не задумываясь мог бы подарить любому из друзей и подданных за мелкую услугу бриллиант или жемчужину, стоившие трижды большего богатства.

И вот, дойдя в своих быстро пролетающих в голове размышлениях до этой точки и дойдя уже почти до конца последней из анфилад галереи, он даже остановился резко, едва не вскрикнув. И стоило же так долго думать. Едва сдерживаясь, чтобы не побежать, он направился к воротам и оттуда к дому старика, чтобы предупредить его: выход найден. Однако тут же он посоветовал: ничего никому не говорить, продолжать вести себя, как будто ничего не произошло, вздыхать, сетовать на жизнь и ждать его. А вот когда он вернется, то все разрешится. «Как же оно разрешится-то?» — спросил старик. «Да уж ты поверь мне, что самым спокойным образом», — ответил Сариэ. А мальчику он велел, если вдруг какие люди придут за ним раньше его возвращения, спрятаться в своем тайном месте и дожидаться, потому что он непременно появится ровно через пять дней.

2

Вот это только и было теперь сложной задачей — за пять дней доехать до столицы и вернуться обратно. Это был богатый город, там легко можно продать все что угодно и выручить нужные деньги. Когда они ехали целой свитою, они ехали медленно, да еще и там побыли, и все же в десять дней обернулись. Значит, если он полетит без остановок, как летел сегодня сюда, боясь опоздать — и еще не зная, что мог действительно опоздать слишком сильно, — то, конечно, вернется гораздо быстрее.

Итак, до рассвета он будет в пути, едва только небо начнет светлеть и удастся различить дорогу. Однако, сейчас была глубокая ночь и можно было бы пару часов поспать. Он мог бы остаться у старика, это было проще всего, но почему-то именно этого ему сейчас совсем не хотелось. Из дворца его только что изгнали и велели не впускать, но почему-то именно туда его и тянуло.

Как и в прошлый раз, никто не остановил его при входе, хотя он, словно нарочно, довольно приветственно раскланялся с мрачно посмотревшими на него стражами. Однако, он не особенно хотел, чтобы его здесь видели сейчас, потому тихонько, стараясь не выходить из тени, пробрался непрямым путем через внутренний, заваленный хламом двор, которым обычно пользовались только рабы, по узенькому проходу в свою каморку под крышей, в которой можно было перемещаться лишь слегка согнувшись, присел в углу ненадолго, посмотрел по сторонам, словно осматривал место, служившее ему некоторое время домом и которое он намеревался покинуть. Луна как раз заглядывала в щель окна и освещала помещение так, что даже не было нужды зажигать огонь. Он вытащил из-под одежды шнурок и вытряхнул на ладонь камень.

Камень переливался и сиял в серебристом свете, словно бы у него было какое-то свое внутреннее сияние, лишь разжигаемое холодными лучами ночного светила. Там пробегали при любом дрожании руки из стороны в сторону от грани к грани голубоватые искры и вспыхивали золотом, добегая до ровной почти зеркальной поверхности.

«Отдай этот камень, если захочешь еще кому-нибудь подарить мелодию, он тебе не нужен», — так сказал однажды, умирая, его друг-флейтист. А ведь он так любил смотреть на этот камень, что словно бы и засмотрелся до смерти. Почему он так сказал? В тот момент он не стал думать об этом, ему было не до того. Он тогда был зол на этот бриллиант, почти ненавидел его, за то что он лишал его друга, ведь чем больше тот смотрел в его кристальную глубину, тем больше и больше ускользал от жизни. Он подумал тогда, что, может быть, это сама богиня намеренно хочет лишить его друга, что, может быть, она ревнует его к его нежданному счастью. Но теперь, скорее, он вспоминал, что никогда тот не играл прекраснее, чем глядя на этот камень, не растворялся более в летучей красоте музыки… Но эта красота не могла удержаться в мире — и он ускользал. Так, быть может, богиня просто забрала его в свой тонкий небесный мир, потому что божественному здесь, среди этих грубых тел и нелепых страстей, не место?.. И тогда эти слова были не только его советом, но и ее волей. «Отдай этот камень». Теперь он намеревался это сделать. По крайней мере за тем, чтобы спасти одного человека, который был ему чем-то вновь дорог, для жизни и свободы… Была ли это мелодия? Он еще не знал. Но он точно знал, что если богиня дала ему этот прощальный подарок не только для того, чтобы он носил с собою о ней воспоминание, то едва ли он мог бы найти ему лучшее применение.

Луна постепенно скрылась за краем стены и больше не освещала комнату, погрузившуюся во мрак, а слабые искры все еще вспыхивали лишь в глубине камня, до сих пор лежащего в его замершей руке, хотя он давно уже смотрел куда-то в темное пространство перед собою. Потом он наконец очнулся, словно от забытья, вновь опустил камень в мешочек и спрятал его под одежду. Кстати вспомнил о свертке, который отдал ему сегодня Тае, однако смотреть не стал, потому что все равно было слишком темно. Весь его более чем скромный скарб был с ним в легкой матерчатой дорожной сумке, перекинутой поперек спины под плащом, и меч был пристегнут к поясу — все тот же старый добрый меч несчастного Филоты, послуживший ему немало и удерживающий в нем воспоминание об этом человеке, что, как ни странно, было даже приятным. Интересно, смог ли Ферг передать ему письмо? По крайней мере его намерение передать было твердым. Что он подумал о его письме? Обрадовался ему? Или почувствовал пренебрежение, которое в нем сквозило? Но это было неизвестно сейчас и совсем не важно. До рассвета он уедет. А сейчас, пожалуй, ему хотелось бы навестить кое-кого еще и отдохнуть если не телом, то душою. Он вновь подошел к оконной щели, протиснулся в нее, осторожно проскользнув по бордюру, спрыгнул вниз и исчез в темноте сада.

Несколькими минутами позже он появился возле резной двери, тонущей среди цветов, за которой чуть теплился маленький огонек, бросавший желтые отсветы на его лицо. Он постучал тихонько каким-то условным стуком: один раз, и потом еще три, и снова один, — и тогда дверь приоткрылась, и навстречу ему высунулось пучеглазое круглое, увенчанное изящным убором, но слегка заспанное лицо княжеского евнуха.

3

— А, молодой господин! — раздался тихий, высокий, чуть надтреснутый голос. — Давно тебя не было!

— Я был в отъезде.

— Верно, прямо с дороги? — спросил его чуть рыхлый, но на удивление мягко и гибко движущийся, словно плывущий в пространстве и переливающийся в нем, как в воде, человек, оглядывая наряд пришедшего.

— Да, только что приехал.

— Ну ничего, теперь отдохнешь на славу. Кроме новой наложницы, все в сборе. Только будь тих, ты помнишь? У старой госпожи, как всегда, бессонница.

— Хорошо, хорошо, я это помню, — улыбнулся тот. — Неужели новая наложница еще не прискучила князю?

— Он давно ни к кому не заходил, но сегодня что-то был хмурый и нервный и, кажется, искал утешения.

Сариэ вновь улыбнулся:

— Да, понимаю, — промолвил он, протягивая медленно проплывающему перед ним со светильником спутнику большую серебряную монету.

Тот показал ему весь ровный ряд своих зубов и, чуть поклонившись, сказал:

— Как ты всегда щедр, молодой господин!

— Мне кажется, моя щедрость не сравнится с твоею!

Так хваля друг друга, они добрались среди ковров и изящных, чуть журчащих фонтанчиков до следующей резной двери. Евнух аккуратно отворил ее и впустил туда посетителя, еще раз наставительно прижав палец к губам. Тот кивнул ему и скрылся за ней в темноте, сделав несколько очень тихих шагов вперед — тихих, но все же чуть слышимых. Потом остановился, повернулся — и скользнул куда-то вбок, на этот раз уже совершенно бесшумно.

Он прошел в еще одну дверь, и в еще одну, чуть слышно стукнул в третью и вошел. Из полумрака, освещенного парою фитилей, тлеющих в тонко отделанном серебре, навстречу ему поднялась чуть удивленно и выплыла, шелестя полупрозрачными складками ткани, маленькая сухая фигурка.

— Сариэ, ты ли это? — произнесла княгиня мягким приглушенным голосом и протянула навстречу гостю свою тонкую, словно невесомую, старческую руку. — Не ожидала тебя увидеть. Думала, ты уехал.

— Нет, я вернулся. Еще ненадолго. Не мог бы уехать, еще раз тебя не навестив. Я скучал по нашим занятиям.

— Скучал? Я думала, позабыл уже. Молодым ведь некогда скучать.

— Делать что-то бывает некогда, а скучать — всегда время найдется. К тому же я далеко не молод.

— Твое лицо и твои действия говорят об обратном.

— Сколько же ты дашь мне на вид?

— Лет тридцать или тридцать пять.

— Мне было столько, когда я покинул Землю. С тех пор прошло много лет, не меньше, чем полтора десятка. Странно, что ничего не меняется.

— Ну что же, достоинство этого мира — сохранять то, что человеку соответствует, и старить только то, что само старится. Так что значит — ты молод. Потому и удивляюсь, что находишь время. Вот у меня времени, видишь, много на все, — произнесла она размеренно, усаживаясь и раскладывая по столу длинные свитки. — Я прочла уже все, что ты мне оставил, хоть и не все поняла — теперь ты мне растолкуешь. И даже послала в столицу заказать себе полный список, что ты думаешь? — она рассмеялась. — Они требуют за него столько, сколько у меня просто нет! Но ничего — зато же почти закончила для тебя обещанную легенду.

— Когда-то я не находил времени на такие занятия, как узнавание чужих языков. Так что, должно быть, я все же состарился. Так много лет провел в одной и той же стране — и не знал на ее языке ни слова. Вот это в самом деле была молодость. Однако, и теперь, наверное, забыл уже все, что ты мне рассказала.

— Судя по тому письму, что ты составил в столицу, ты запомнил едва ли не больше, чем я успела тебе рассказать!

— Благодарю, я был рад, что ты оценила! — он бросил на пол свои вещи, придвинул к столу резное кресло, некогда покрытое теперь уже совсем истершейся позолотой, и сел рядом с нею.

— Ты словно бы прямо с дороги, — сказала она.

— Скорее, прямо в дорогу.

— Ты вновь уезжаешь?

— Да, мне нужно уехать до рассвета.

— Неужели князь тебя отсылает так скоро куда-то еще? Ты выглядишь усталым.

— О нет, едва ли князь одобрил бы мою поездку.

— А прежнюю?

— Тем меньше.

— Где ты был?

— Укреплял рубежи на пути к столице.

— Ты опасаешься войны?

— Немного.

— Против нас кто-то замышляет?

— Я думаю, это возможно.

— Увы. Как жаль.

— Жаль? Да, мне тоже жаль. Если бы твой супруг взялся за ум, этого бы не произошло, но он слушает советников, которые в своем желании урвать все, что можно, не видят дальше собственного носа, и ленится хоть что-либо делать.

— Мы слишком стары уже…

— Да нет, не слишком.

— Я немного старше его, но помню его еще юным и блестящим, хоть это было так давно… Мы прожили долго и на Земле, хотя под старость он двадцать лет не вставал с постели. Это удручало его, конечно. Я была благодарна этому миру за то, что к нему вернулось здоровье. Но теперь мы пожили уже довольно. Что до меня, то мне не на что жаловаться: за полное довольство молодости я расплачиваюсь лишь чуть меньшим довольством старости. Возможно, пора готовиться к тихой смерти.

— Легко говорить об этом в мире, где мы все уже, по сути, мертвы. Но хотя бы наперекор этому, кажется, может захотеться еще пожить. Что же до тебя, то тебе умирать точно рано: ты только что узнала незнакомый язык — неужели тебе не хочется на нем хоть немного поговорить? — спросил он, улыбнулся и протянул руку к свиткам.

4

Но, едва небо стало светлеть, только легкая пыль обозначила на дороге след его лошади. На утро третьего дня, когда солнце восходило и золотило веселым светом сложенные из крупных камней и увенчанные высокими башенками стены, покрытые чуть поблескивающим узором ворота и пологие бежевые склоны гор, он въехал в город. Улицы пестрели живостью и сияли нежной южной красою. Статуи в эллинском стиле и восточная роспись, перемежаясь, украшали улицы и въезды. Странно было даже, что в этой дали пылала такая роскошь. Город был богат и горд, хотя, может быть, слишком сильно и слишком наивно для действительного богатства и гордости пытался выставить напоказ сразу все свои красоты и достоинства.

Но путь приезжего лежал сейчас к большому и вечно кипевшему жизнью базару, где, выбрав шатер пошикарней, он вошел и даже улыбнулся невольно кружевному блеску золота и каменьев, так забавно играющих в приветливых ранних лучах.

Хотя по улице уже начинала потихоньку разливаться дневная жара, здесь, под тенью полога, чуть колеблющегося от ветра, все еще сохранялась ночная прохлада. Купец был явно богат и даже свое временное пристанище сделал островком роскоши почти царской. Возле гладкой низкой отполированной до блеска столешницы лежали большие подушки с длинными кистями по углам, а рядом стоял, источая свежесть, каменный чан с резным краем, обвитый крупными пальмовыми листами, в котором плескались маленькие рыбки.

Сквозь прорезь в пологе все помещение пронзал тонкий луч света, пересекал поперек столешницу и исчезал в глубине. Сариэ опустился на подушки так, что этот луч проходил вдоль него как раз по диагонали и смотрел на колебание полога, ожидая выхода хозяина. Юная хрупкая девушка-рабыня выпорхнула из темноты грациозно и поставила перед ним, улыбаясь, блюдо с плодами и чашу с душистым напитком. Он кивнул ей в ответ, взял чашу, поднес к губам и вновь поставил обратно, продолжая сидеть неподвижно.

Наконец, купец появился, он был высоким и статным, чернобородым и черноглазым. Он был из персов, и одет он был по-персидски. Белая накидка закрывала его пышные, аккуратно уложенные волосы поверх темной, расшитой серебром ткани, широкий плащ подчеркивал могучие плечи, и он не без удовольствия смотрел на гостя, одетого почти точно так же.

— Я рад тебе и рад твоему облику, напоминающему мне о моей стране. Однако, ты чужеземец? — спросил купец.

— Не знаю, чужеземец ли я, потому что не знаю, где моя страна — тем приятнее напомнить тебе о твоей.

— Что привело тебя ко мне? Чего ты желаешь?

— Желаю спросить тебя, не желаешь ли чего-либо ты, — отозвался Сариэ, вынимая алмаз и кладя его в центр округлого стола, как раз туда, где его надвое разрезал луч света.

Камень вспыхнул ярко, потом словно растворился в этом луче, но окрасил его весь в радужные цвета, а по помещению распространил нескончаемую вереницу переливающихся искр и бликов.

Бывают среди купцов те, что начинают с какой-нибудь краденой булавки, а после, нажив золотые горы, до последнего трясутся над каждою их пылинкой. Бывают те, что начинают с большого богатства, а после теряют все, не переставая тратить. Бывают те, что рассчитывают лишь на свою хитрость, и те, что вверяют себя богам и удаче. Этот купец был, должно быть, достаточно богат, чтобы не хитрить, достаточно спокоен, чтобы не просчитаться, и достаточно уверен в себе, чтобы восхищаться — ибо в том, что он восхищен, сомнений быть не могло. Он смотрел, не отрываясь и пораженно, и даже не пытался скрыть своего восторга. После он протянул руку и осторожно поднял бриллиант, вглядываясь в него и одновременно любуясь игрою всполохов, танцующих на темных покрывалах. Сейчас, скрывшись с яркого света, камень был чист, прозрачен и глубок, и словно бы издавал сам по себе и вовсе без помощи ненужного дневного светила какое-то легкое голубоватое свечение.

— Ты хочешь продать его?

— Да, — ответил его посетитель, вновь беря в руки чашу, чтобы отхлебнуть ароматного напитка.

Купец посмотрел на него долгим и цепким взглядом, видимо, изучая тщательно, что это может быть за человек. Похоже, впрочем, изучение его вполне успокоило, хотя, возможно, немного удивило.

— Отчего ты хочешь продать его?

Сариэ улыбнулся, чуть приподняв брови.

— Мне нужны деньги. Много денег, — ответил он. — А камень дорог. Я думаю продать его дорого.

— У тебя есть основания так думать. Сколько же ты за него хочешь? — спросил купец.

Сариэ сидел перед ним, почти с равнодушной задумчивостью глядя чуть в сторону в тот проем, где чуть колеблющийся полог временами открывал яркое свечение шумной базарной площади, смягченное и словно бы удаленное темнотою, прохладой и мягкими коврами шатра. Там, снаружи, сияло солнце, распространяя зной, сновали люди и шла торговля. И в этот самый момент он вдруг увидел, как в светлой щели прошла или, скорее, словно бы проплыла, ведомая плечистым и пыльным полуодетым конюхом, огромная пыхтящая фигура черного, как смоль, коня. Точнее, она все еще проплывала, медленно демонстрируя все свои части: большую широколобую голову, мощную шею с пышною жесткою гривой, сильные ноги, ровный лоснящийся изгиб спины… Он смотрел на эти сменяющие друг друга картины, почти забыв обо всем, даже губы его, кажется, чуть приоткрылись от изумления, когда наконец до него дошел смысл заданного ему вопроса.

— Тринадцать, — ответил он, почти не думая.

— Тринадцать?.. — переспросил купец настороженно. — Чего именно тринадцать?

— Тринадцать золотых слитков.

Купец вскочил, бледнея. Похоже, он уже слишком хотел получить этот камень, таинственно мерцающий сейчас на гладкой поверхности стола, но цена его поразила.

— Тринадцать! За один камень! — воскликнул он.

— Но другого такого ты не найдешь, — отозвался его гость, провожая взглядом пару раз на прощанье взлетевший вверх и, словно веер, упавший вниз конский хвост.

— Это правда, да, но тринадцать… Я могу дать восемь.

— Что ж, как знаешь. Ты лишаешься многого: его можно продать и дороже, — тихо произнес Сариэ, по-прежнему глядя в проем.

— Девять.

— Не будь жаден: второго подобного ему не было и не будет.

— Не будь жаден и ты. Десять. Больше я дать не могу.

Сариэ по-прежнему смотрел в проем, но ничто больше не закрывало света, который падал буднично и ясно. Видение исчезло, и можно было вернуться к реальности.

Он обернулся к купцу и посмотрел рассеянно:

— Так что ты говоришь? Десять?

— Да.

Сариэ пожал плечами:

— Хорошо, пусть будет десять. Мне больше не нужно.

Купец недоуменно созерцал произошедшую перемену.

— Прости, я отвлекся. Я кое-что вспомнил сейчас. Но я согласен на твою цену.

Купец принес золото: прямоугольный деревянный ящичек, закрытый на замок. Он открыл его и поставил на столешницу рядом с камнем. Два рядка по пять крупных золотых кочек заискрились на солнце. Его посетитель зачем-то взял в руку камень и поднял над ними, поймав его гранью луч света, который побежал огненной полосой по их неровной поверхности, вспыхнул — и вдруг показалось, что маленькие искры летят от золота, как от яркого костра, вверх, бесшумно тая в пронизанном светом воздухе.

— Что ты делаешь? — спросил купец, вновь восхищенно глядя на эти порождаемые игрой света сверкающие узоры.

— Любуюсь. На мой камень и твое золото… На твой камень и мое золото. Не жалей о потраченных деньгах, купец. Ты спас одного человека от рабства и целый город от нищеты. Прощай.

Посетитель встал, взял коробочку с золотом, спрятал под плащ, махнул рукою купцу и стремительно вышел прочь.

5

Он вышел — нет, можно сказать, он уже, скорее, выбежал наружу. И, оглянувшись быстро, бросился вдогонку черной тени, которая, к его радости, все еще маячила вдалеке. Продавец вел своего коня через площадь, лишь изредка хрипло и скупо выкрикивая ему похвалу, но ловя в ответ лишь настороженные взгляды прохожих, и уже собирался удалиться куда-то в сторону.

— Эй, послушай! Я хочу купить твоего коня! — окликнул его Сариэ, подбегая.

— Этот конь дорог, очень дорог, — угрюмо отозвался тот. — Это редкий конь. Я беру за него золотой слиток, но это гораздо меньше, чем он стоит.

— Вот тебе золотой слиток и возьми мою лошадь в придачу, — ответил Сариэ, перехватывая узду.

Конь смотрел на них, чуть кося глазами и раздувая ноздри, перебирал нетерпеливо копытами, но сам меж тем оставался спокоен, как изваянье. Он был огромен и черен от головы до хвоста, без единого светлого пятнышка, без единой отметины — это было, собственно, единственное, чего ему не доставало, и покупатель погладил широкий гладкий темный конский лоб, глядя на него, как на давнего знакомого. Он хотел было уже вспрыгнуть на его могучую спину, когда конюх, сбитый с толку стремительностью сделки, крикнул наконец:

— Но конь необъезжен!

— Я знаю, — засмеялся покупатель и все же взлетел вверх.

— Но не здесь…

Животное подпрыгнуло, взвилось было, но не сильно, присмирело и прошло грациозно несколько шагов, не задев никого из встречных. Конюх смотрел, почти открыв рот от изумления.

— Невероятно!

— Повторять не так сложно. Ну, где мои вещи? — Сариэ схватил, не спешиваясь, свою сумку.

— Тебе я бы отдал и за полцены!

— Не нужно. За бесценное полцены дать трудно!..

6

Любого, кто хоть сколько-нибудь богат, все радости жизни могли бы ждать в этом городе: и роскошные купальни, и обильные харчевни. Там и здесь говорили по-гречески, но греков было мало, все более давние полукровки, и встретить кого-либо из знакомых, кажется, можно было не опасаться. Тем более, восточная одежда, умело сшитая искусной портнихой, хорошо скрывала облик приезжего, делая почти неузнаваемым. В прошлый раз, окруженный настороженной свитой, он не имел возможности да и желания разглядывать этот город, казавшийся враждебным и чуждым, но сейчас он испытывал к нему расположенность и готов был рассмотреть чуть внимательней холмистые улицы и тесно жмущиеся друг к другу, но приветливые дома. Удивительным было то, что никогда раньше он не видел ни этого города, ни даже похожего на него. Так же, как и Эргинии, этого города не было в прежнем мире. И это было хорошо, казалось верным, что здесь строят новые города. Не останавливаются на привычном. Правильно — зачем?.. Все перемешивается в этом мире — отчего бы не следовать меняющимся узорам этого смешения?

Впрочем, отдыхать ему было некогда, лишь перекусив немного и умыв лицо, он уже собирался в обратный путь. Однако, заплутав среди переулков, он вышел случайно не к воротам, а напротив, к самым нарядным центральным кварталам. Это было и лучше: отсюда по широкой аллее он прямо спустился бы к главной дороге, а в этот разморенный лучами послеполуденный час она была почти пуста, и лишь торжественные изваяния, там и здесь украшавшие ее, чуть плыли в горячем воздухе. Длинная накидка скрывала его от зноя, а цоканье копыт мерно раздавалось сзади, покуда он неспешно шел вперед, размышляя о предстоящем. Он думал вот о чем: вернувшись и отдав положенный выкуп, он сможет и даже должен будет наконец немедленно уехать. Но теперь он точно забрал бы мальчишку с собой: старик едва ли будет против. Однако, куда ехать? Можно выяснить все же, что за царь ходит в предках этого маленького безумца, если сказанное им столь нежданно — не плод больной фантазии. Тогда отправиться на поиски его родителей — чем не цель? Но можно было бы даже, слегка поменяв, скажем, внешность, поселиться в этом городе хотя бы ненадолго. Ребенку понравится здесь: вся эта немного вычурная пышность, потом, все эти статуи… Он вспомнил вдруг, что так еще и не взглянул на прощальный подарок: тревога за дарителя пересилила память и любопытство. На ходу он вытащил сверток и раскрыл ткань.

Дыхание его пресеклось на миг: тонкие, легкие, стремительно летящие изгибы дерева сходились в изогнутую фигурку девушки, кружащейся в танце, волнистые длинные волосы, как вихрь, вздымались вокруг нее. Он почувствовал, как задрожали руки и что-то болезненно защемило в сердце, холодный ветерок подул в спину, словно подталкивая вперед, легкий шорох, как звук печальной флейты, пролетел над ним… Но какая работа! Какая смелая, какая почти безупречная рука!

Так вот чем был занят маленький мастер в своем укрытии, не желая, чтоб его отвлекали… Сделав, должно быть, в беспамятстве, еще несколько нервных шагов Сариэ вовремя отпрянул, едва не налетев на что-то, поднял глаза и остановился, пораженный. Перед ним во всем великолепье белизны свежего мрамора, в искрящейся позолоте доспехов стояло, беспечно и горделиво опираясь на щит, его собственное изображение! Ошибиться он бы не мог: мастер был слишком искусен, и он слишком хорошо знал эту руку. Он закрыл глаза и открыл их снова, но видение не пропало, и, должно быть, он долго стоял, не сходя с места, потому что за это время какой-то человек в темном платье, черноволосый и востроносый, как и купец, по виду из персов, подошел к нему, глядя с каким-то крайним довольством, и спросил:

— Любуешься? Хороша, не правда ли, скульптура?

— Кто это?

— Как, ты не знаешь? Это же великий человек: кто его не знает? С тех пор, как он покорил этот край еще там, в том мире, сюда вернулись и жизнь, и свет. Недаром наш правитель велел поставить здесь это изображение.

Его собеседник наконец отвел взгляд от статуи и не без удивления посмотрел на поблескивающего темными глазами воодушевленного азиата.

— А ты знаешь, — спросил тот лукаво. — Кто его сделал?

Сариэ помолчал, потом отрицательно покачал головой, ожидая ответа.

— Мой родной брат, вот кто! — и перс широко улыбнулся.

Можно было ждать какой-либо неожиданности, но все же это звучало слишком странно. Не отрываясь и сведя брови, он смотрел на собеседника, а тот глядел на него в ответ беспечно и горделиво.

— Так познакомь меня с твоим братом, — произнес Сариэ наконец.

Перс улыбнулся еще шире, и через некоторое время они вошли уже в приземистый дом, тесная и дымная прихожая которого, где, скрипуче тараторя и раскачиваясь, пара женских фигур в покрывалах сидела над какой-то работой, была вся завалена коврами, посудой, пылью, стружкой, едва обработанными кусками камня и чем угодно еще. Через несколько комнат перс провел его во внутренний двор, за которым открылось полупустое помещение, немного облезлое, зато ярко освещенное сквозь почти отсутствующую заднюю стену, откуда взгляд мог скользить вниз по плоским крышам. Это помещение действительно напоминало мастерскую скульптора, ибо многочисленные куски каменных и деревянных фигур и фигурок были единственным его украшением. А рядом было еще одно, такое же светлое, с прудом и фонтаном в середине, где хозяин как раз отдыхал, полулежа у воды на подушках. Он был худощав и высок, но в целом это был такой же темнолицый и черноглазый перс, как его брат, только лицо его было аккуратно выбрито, а одет он был, как ни странно, в простую и просторную греческую накидку.

— Брат! Я привел к тебе гостя! — крикнул провожатый и, хлопнув себя по бокам, удалился.

— Вот занятная нынче жизнь, — сказал хозяин, поприветствовав гостя и усадив его с собою рядом. — Взгляни: перс в греческой одежде принимает грека, одетого по-персидски! Да, все это благодаря вашему великому царю, объединившему мир и смешавшему народы. Слава же ему! Жаль, что он исчез, не завершив свое дело на Ларес — но, говорят, боги взяли его в свой сонм…

— Я видел великолепное изображение, — произнес Сариэ, прерывая эту речь. — Твой брат сказал мне, что ты — мастер, сделавший его.

— О нет! — перс рассмеялся. — Мой брат просто рад похвастаться. Что ты, я бы многое дал, чтобы стать когда-нибудь способным такое сотворить, но теперь я делал только одежду да кое-какие детали, как покорный ученик, не более. Большого мастера пригласил наш правитель — того, говорят, что служил при дворе самого царя! Десять золотых слитков он заплатил ему за то, чтоб тот выполнил только лицо, но, по правде, лучшей работы и представить трудно.

— В этом ты прав, но и твоей работе нужно отдать должное. Я дивлюсь тому, что так немного лет прошло, а среди вашего народа уже есть такие мастера в чужестранном искусстве.

— О, этому не стоит удивляться. На деле я с юных лет обучался мастерству резчика, потому что и среди нашего народа это искусство весьма славно, но когда оказался здесь, то был рад найти в этих краях сильную школу, потому что сюда из Эргинии бежали мастера, когда на город обрушились бедствия. А в Эргинию издревле тянулись со всех сторон, ведь, говорят, там стоит в храме удивительное изображение богини работы непревзойденного скульптора, исчезнувшего, едва его завершив, потому многие шли в те края искать вдохновения. Хотел бы и я взглянуть на него когда-то, испросить у богини для себя лучшего умения. Говорят, она милостива и щедра на дары, а город снова пребывает в богатстве…

— Это правда, — отозвался его собеседник.

— Так и ты был в Эргинии?

— Я приехал оттуда.

— И видел изображение богини?

— Я видел его, да.

— И что же, оно настолько великолепно?

— Оно прекрасно. Прекрасно и спокойно. Оно выполнено в древней манере. Богиня сидит на троне и неподвижно смотрит вперед. Мир был спокойней тогда. Теперь мир сильно изменился.

— О да, — сказал перс. — И теперь скульпторы больше любят изображать движение.

— И это может быть еще прекраснее.

— Ты прав. Поймать порыв — очень сложно… Ваши мастера, однако, сильно поднаторели в этом. Но все же я завидую тебе, что ты был там и видел его. А скажи, правда ли это, что как будто сам ваш великий царь появлялся там?

— Об этом я не слышал… Хоть это вполне вероятно, ведь, насколько я знаю, там царствует ныне его отец?

— О, это верно, это верно, об этом много здесь толковали. И так царствует успешно, — он нагнулся к нему и понизил голос, глядя с озорным огоньком, — что, может быть, скоро и нашему правителю придется ему подчиниться!

Сариэ вглядывался в этого человек. Он казался простым, искренним, незатейлевым, может быть, не слишком умным, не слишком смышленым и даже не слишком талантливым, но он был определенно мастером, скорее ремесленником, чем художником, однако те резные обломки, что он заметил краем глаза, говорили о большой искусности того, кто их исполнил. А уж если ему доверили делать одежду статуи, за лицо которой заплачено целое состояние, вероятно, он считался лучшим мастером этого города.

— Что ж, возможно, — ответил он. — Но я пришел к тебе с другим делом.

— С каким же?

— Скажи мне, друг, ты мог бы ребенка, сделавшего вот это, обучить своему искусству? — и он протянул ему танцующую статуэтку.

Перс взял ее осторожно и после долго ворочал в руках, вглядываясь. Наконец поднял голову и произнес:

— В этом чувствуется большое уменье, но это необычная вещь, я таких не видел. Кто учил его?

— Не знаю. Кажется, что никто.

— Если это правда, то здесь скрыт огромный дар. Ни в чем нельзя ошибиться, чтобы дать ему раскрыться полностью. Приведи его сюда, я бы хотел его видеть!

— Хорошо, думаю, я вернусь с ним через несколько дней, — ответил Сариэ, чуть поклонился хозяину и заспешил все же в обратный путь.

7

Солнце едва начинало спускаться к закату, когда он вскочил на своего роскошного коня и помчался по дороге вдаль. О, какое это было удивительное чувство: земля скользила под ним широко и мягко, удаляясь и приближаясь, словно мерное дыхание, сопровождаемое ровными и отчетливыми ударами какого-то мощного сердца. Конь будто летел по воздуху, он был, как стрела, да, он был весь напряжен, как стрела, и в то же время совершенно спокоен. Казалось, этот бешеный темп — для него всего лишь легкая неторопливая прогулка. Сариэ сбросил с головы накидку, и его волосы развевались по ветру. Он наслаждался движением и не мог, кажется, даже понять теперь, как способен был столько времени, так долго, так неимоверно долго не чувствовать его и ездить туда и сюда на всех этих слабых медлительных лошадях, у которых от скачки дважды спокойнее этой перебивалось сердце в груди, а дыхание становилось хриплым. И как удивительно было то, что он увидел здесь этого восхитительного коня. Как будто, подумал он вдруг, это богиня своей бесконечной сияющей милостью решила дать ему взамен прежнего новый подарок…

У него не было намеренья останавливаться надолго даже ночью — разве что до восхода луны, чтоб не сбиться с пути в темноте, да еще чтобы дать и себе, и коню передохнуть, хотя в отдыхе они оба нуждались мало, разве что в самом кратком. Правда, у взгорий в сумерках несколько темных фигур выскользнули из кустов ему наперерез. Возможно, они следили за ним от города, заприметив у него богатство, а возможно, увидали случайно, но он легко отбился от них, вполне готовый к такой встрече, и дальше уже его движенья не нарушал никто.

Он добрался до города ранним утром пятого дня, по пути увидев нескольких всадников впереди, но это были не разбойники, а люди из княжеской стражи, однако, что они делали здесь и зачем, понять было трудно. На всякий случай он надвинул накидку на лицо и, неузнанный, проехал мимо, провожаемый лишь их подозрительным взглядами. Он оставил коня крестьянам-поселенцам, чьи лачуги ютились у стен, и вошел в город через боковые ворота, поспешив сразу к дому старика, где с крыши, как он заметил, уже горела ему навстречу пара ожидающих глаз. Старик, у которого, как видно, все дела сегодня уже попадали из рук в нетерпеливом страхе, выбежал скорее ему навстречу.

— Сариэ, ты ли это? — пролепетал старик.

— Конечно, я.

— В этой одежде тебя не узнать! Так богато выглядит!

— Просто в прежней выглядел, наверное, слишком бедно. Я вижу, что за время моего отсутствия здесь ничего не случилось?

— Нет, ничего, ни чуда, ни горя — все, как было. И сегодня меняла уж потребует выкуп…

— Ну что же, хорошо, пусть требует. Пойдем к князю и отдадим ему выкуп.

— Как?! — воскликнул старик, расширив глаза.

— Я привез этот выкуп, старик, — сказал Сариэ, вынимая коробочку с золотом. — И еще столько же для тебя, чтобы впредь жить без бед.

Старик лишь замахал руками, отступая.

— О, Сариэ, но…

— Вам, лекарю и соседям — пожалуй, этого на всех хватит.

— Но нет…

— Старик, я богатый человек, я очень богатый человек, мне просто нужно было время, чтоб добраться до своего богатства. Так что бери. И нет, не падай на колени, я вам больше должен за то, как вы были ко мне добры. Иди, обрадуй жену.

Старик засеменил прочь, а Сариэ остался стоять посреди двора задумчиво, пока снова настойчивый взгляд, направленный на него, не заставил его обернуться. Мальчик застыл в дверном проеме позади него.

— Ну что же, — произнес Сариэ спокойно, медленно разворачиваясь к нему. — Теперь ты свободен.

Мальчик, не отрываясь, смотрел на него, но ничего не отвечал.

— И даже почти богат.

Тот смотрел.

— И можешь делать, что хочешь.

Он смотрел, не двигаясь, как прежде.

— Можешь даже уехать.

Он смотрел.

— Я был в столице, это прекрасный город.

Тае все еще молча смотрел.

— Он украшен дивными статуями, лучшие скульпторы работают там.

Тае смотрел, не мигая, не шевелясь, впившись взглядом в лицо говорившего. Тот подошел, поднял его и поставил на высокую приступку перед собою, глядя на него теперь снизу вверх.

— Слушай, что я тебе скажу. Ты видел когда-нибудь город, украшенный статуями?

Мальчик наконец разомкнул губы.

— Не знаю… — тихо произнес он.

Он улыбнулся:

— Ты бы хотел поехать туда?

— Да…

— Ты бы хотел научиться высекать большие, красивые скульптуры из камня и отливать из бронзы?

— Да.

— Ты хочешь стать учеником скульптора?

— Да!

— Я видел одного из них, он говорит, у тебя огромный дар, я обещал привезти тебя к нему через несколько дней.

— Да? — мальчик смотрел растерянно.

— Да. Так ты поедешь со мною?

— С тобою?

— Со мною — чтобы учиться, ты поедешь?

Мальчик, кажется, слегка дрожал. Он еще некоторое время молчал.

— Так ты поедешь? Со мною? Чтобы стать учеником скульптора?

— Да, о да! — выпалил тот и прижался к нему, обняв его за шею.

В это время хозяин вернулся как раз, и жена его спешила за ним. Их гость обернулся.

— Старик, одна просьба взамен… — сказал он.

— Мы все, что в наших силах, сделали бы для тебя!

— Отпусти мальчика со мною: он должен учиться своему искусству, он не может погубить свой дар.

Старик только покачал головою и вздохнул.

— Конечно, Сариэ, он так привязался к тебе, даже вот заговорил… И учиться ему, наверное, надо. Он ведь не просто так мальчик, кто его знает, кто он такой… Но разве ты уезжаешь?

— Да, старик, я надолго задержался в этом городе, теперь надо уезжать. Теперь у тебя будет достаток, и твой сын теперь вернулся. Надеюсь, никаких других бед в ваш город не придет…

Старик опустил голову и снова вздохнул, но потом улыбнулся и подошел к ним.

— Ну что, поедешь в город с господином? — спросил он мальчика.

Тот соскочил со своего высокого постамента, подбежал к нему и на несколько секунд обвил его руками, но после отпустил, а потом подпрыгнул и засмеялся в первый раз как ребенок.

— Ну что же — к вечеру будь готов в дорогу! — сказал Сариэ.

— К вечеру? — запричитала вдруг старуха. — Так скоро!

— А лучше раньше, чтоб вовсе не задерживаться. И не знаю, смогу ли еще заехать за ним, так что лучше бы сами привели его к дому пастухов, что возле горной реки. Пусть лекарь отведет, его не остановят. Там можно переночевать, а на рассвете поедем.

Старик вздохнул, потом еще раз вздохнул и кивнул в ответ.

— А теперь иди, собирай соседей, пойдем князю долг отдавать.

— Да, да… — пробормотал старик, засуетился и побежал сперва за чем-то в дом.

Сариэ направился к выходу, но, увидев, что больше вокруг никого нет, а Тае все еще стоит и смотрит на него взглядом одновременно и тревожным, и полным ожидания, он обернулся и спросил его чуть лукаво:

— А что же, скажи, сын великого царя может быть художником?

Мальчик нахмурился, и распрямился, и ответил очень серьезно:

— Я знаю: он должен только быть свободным и делать то, что пожелает. Разве нет?

— Верно! — ответил Сариэ, махнул ему рукою и исчез за воротами.

8

Но, когда он вышел, улица была еще пуста. Он оглянулся и посмотрел на дом менялы, притаившийся в самом ее конце за высоким каменным забором. Неспешно он повернулся, направился к нему и постучал в дверь. Снова внутри сперва долго было тихо, потом шаги раздались, что-то звякнуло, лязгнуло, небольшая щель приоткрылась, и в нее выглянул подозрительный глаз. Выглянул и посмотрел. Но спустя еще несколько мгновений дверь все же медленно раскрылась навстречу гостю.

Сариэ вошел внутрь двора. Он ни разу не был здесь с первого дня своего пребывания в этом городе. Казалось, это место стало с тех пор еще мрачней и угрюмей, и притом покрылось налетом какой-то запущенности — может быть, потому, что здесь теперь не было хозяйки, сколь ни злобной, однако доставлявшей какую-

то странную радость своему не менее злобному супругу, полагавшему, что она принадлежит ему, как некая дорогая вещь на зависть окружающим. Он даже не думал о том, как это дорогая вещь может быть ему опасна. И он изгнал ее, лишь узнав, что никакой зависти нет, потому что она ему не принадлежит, и это всем известно. Только и всего… Но теперь он был опозорен, и он до сих пор представал опозоренным в собственных глазах, и позор его был не смыт. Ему оставалось только мстить.

Сариэ вошел в дом. Помещение было сильно затемнено, завешено толстыми тканями и подсвечено лишь небольшим масляным светильником в углу. Хозяин вышел из глубины и посмотрел на пришедшего весьма недобро. Кажется, он не сразу узнал его, но, когда узнал, взгляд его стал еще злее. Он поморщился, однако все же переборол себя и обратился к гостю:

— А, это ты. Зачем пришел? Встречи с тобой мне еще ничего хорошего не обещали.

— Видеть меня — недобрый знак? Ничего. Я уезжаю. Больше не увидишь.

— Так что тебе нужно, не попрощаться же ты пришел?

— Нет, хочу выкупить у тебя кое-что, если эта вещь еще у тебя осталась.

— Выкупить? Что же это?

— Помнишь маленькую монету, которой я с тобой расплатился в первый день?

— Думаешь, я помню все монеты?

— Думаю, эту помнишь.

— Почему?

— Потому что она была необычной и тебя тогда еще удивила. Ты ее положил отдельно от других, но не думаю, что у тебя было время или охота ее потратить.

— А если она и у меня, сколько же ты за нее дашь? Одну за одну? Это не сделка, меня и та устраивает, другой не нужно.

Сариэ подошел к высокому деревянному настилу, служившему столом, за которым хозяин стоял, ограждая от посетителей свои богатства. Он положил на этот стол три круглых крупных золотых монеты и тремя пальцами подвинул их медленно к собеседнику.

— Трижды и еще трижды больше, — сказал он. — Как дают, выкупая что-то дорогое, и как просят, зная высокую цену вещи.

Меняла, чьи глаза сверкнули было алчно при виде золота, приподнял голову, сощурился и смотрел теперь на него пристально.

— Чем же она так дорога и в чем ее высокая цена? Может быть, я продешевлю, уступив ее тебе, если ты готов сразу отдать за нее так много? Может, выручу за нее потом еще трижды и трижды больше?

— Попробуй… Но бывает иная цена. Она всего лишь дорога мне как память. Тогда у меня не было ничего, кроме нее, а теперь я могу ее себе вернуть, и за память мне не жаль дорого заплатить.

— О чем же это память?

— О, о многом. О городе, в котором я жил несколько лет, и о том, каким он был, когда я впервые его увидел. И еще об одном человеке, который мне интересен. Но это очень старая монета. Таких больше уже не чеканят. Может быть, она одна только с тех времен и осталась.

— Что же это за город и что это за человек?

— Город — Эргиния, я говорил тебе, что приехал оттуда. А человек — ну взгляни, он на ней изображен. Разве ты даже не посмотрел на нее ни разу?

Сариэ улыбнулся чуть равнодушной и усталой улыбкой. Меняла немного нервничал, он вглядывался и не мог понять намерения говорившего. Он не верил, что все здесь просто так, но не знал, что это может значить и какую выгоду из этого он может извлечь. На монету он, видимо, смотрел, но ничего особенного в ней не увидел, это было написано на его лице. И теперь его снедало любопытство. Наконец, он решился, подошел к полке, заставленной какими-то запыленными вещами, горшками и коробами, и из-под дна одного из горшков извлек нечто маленькое и золотое. Извлек, приблизил к светильнику и стал вглядываться, потом отошел к стене, отвернул один из пологов, отчего яркий луч света прорезал темноту, потер монету рукавом и стал вглядываться снова.

— Ну и что в ней такого? Какое-то лицо, какие-то знаки… — пробормотал он себе под нос.

Сариэ, словно уставший ожидать, повернулся спиною к настилу, облокотился о него и стоял так, что луч света как раз выхватывал из темноты его лицо, глядя бесцельно куда-то вдаль.

Меняла обернулся, посмотрел на него, потом спросил:

— Ну и что же это за человек? И когда же ее чеканили?

Теперь Сариэ тоже обернулся.

— А что же ты не прочитаешь? Не говори, что ты не умеешь читать. Здесь все умеют читать. Но все решили забыть об этом. Ты же образованный человек, не иначе как не один язык знал когда-то.

— Когда-то знал, — мрачно проворчал меняла, но снова стал всматриваться в монету, поднеся ее к самым своим глазам и шевеля губами.

Потом лицо его немного вытянулось, и он напряженно посмотрел на собеседника, опустил руку и раскрыл рот, не зная, однако, что спросить.

— Вот этот человек мне интересен, — сказал Сариэ, отвечая удивленному взгляду хозяина, сделал в его сторону пару медлительных шагов, но вдруг резко и совершенно неожиданно ударил его сгибом кисти по локтю, так что ладонь разжалась и монета со звоном покатилась по полу.

Сариэ придавил ее ногою быстрее, чем меняла успел даже броситься вперед.

— Благодарю, — сказал он, поднимая и пряча монету. — Ее чеканили давно, может быть, почти столетие назад. И я никогда не видел юношу, который на ней изображен, он умер раньше, чем я успел родиться. Прости и считай, что я у тебя ее все же выкупил, — и он стремительно направился прочь с этого темного двора.

9

Немного времени спустя в приемном зале княжьего дворца собралась толпа, ибо князь принимал в эти часы народ, хоть и не показывался перед ним, приказы отдавали советники, а глашатаи оповещали о них. Сариэ прошел сквозь толпу, мимо советников, глядящих на него недоуменными и подозрительными глазами, и мимо стражи, глядящей сосредоточенно и спокойно, и направился в залу, где сидел князь, махнув рукою толпе, и толпа опасливо двинулась за ним, подойдя к самому входу, но там остановилась.

Он вошел и оглядел князя, приподнявшегося от удивления в своем кресле, с ног до головы. Потом сказал:

— Здравствуй, князь.

— Сариэ? — спросил князь. — Где ты был так долго? И… и… как ты посмел прийти — ведь я не велел тебе появляться?

В глазах князя удивление, смешанное со страхом и радостью одновременно, словно он не знал, что именно ему следует ощутить при появлении этого человека, сменилось наконец осознанным раздражением правителя, чьи приказы не встречают подчинения.

— Я исправлял твою ошибку, князь. Тому, кто хочет тебя защитить, не нужны твои приказы. Князь, город возвращает тебе долг, который ты ему назначил.

Он вынул три золотых слитка и под изумленный и одобрительный гул толпы, сгрудившейся в дверях и под все более недоумевающими взглядами советников, положил их перед князем.

— Теперь ты можешь вернуть их меняле, хотя ты знаешь, что расчет был неправильным и принял ты его ради другой, вовсе не благой цели. Так что можешь отдать ему столько, сколько он заслуживает, а советников, которые нашептали тебе об этом, отправить в темницу. Потому что они и прежде тебя обманывали и грабили, и теперь тебя обманули. Но главное, они не только обманули тебя, а еще и проявили глупость. Они ошиблись, сказав тебе, что я претендую на твой трон. Нет, если бы даже ты сам предложил его мне, я бы отказался. Мало того, я бежал бы от него прочь, как бегу и сейчас, покуда мне ты, твои советники, твои стражи и твои соседи его не навязали. Ты бы поверил мне, если бы знал, что я бежал уже дважды от престолов куда более желанных, чем этот. Но, как бы то ни было, я сделал для тебя все, что мог: я засеял твои поля, я очистил от грабителей твои дороги и укрепил твои рубежи. Теперь, если случится, ты сможешь воевать. Ты сможешь не только отражать атаки тех, кто посмеет пожелать тебя сместить, но и сам грозить соседям вторжением. Если ты будешь князем, каким должен быть, ты еще достигнешь и княжеского величия. Но я уезжаю, мне больше нечего делать здесь.

Он помолчал мгновение, потом продолжил:

— Я дам тебе одну вещь, — сказал он, подошел ближе и протянул неожиданно князю, положив ему прямо в руку, маленькую монету. — Если тебе понадобится помощь — отправь гонца в Эргинию и скажи, что тот, от кого ты получил это, просил тебе помочь. И тебе помогут. Прощай.

Он обернулся теперь и сделал знак толпе уходить. Люди мгновенно отпрянули от дверей и растворились в пространстве большого зала. Никто не останавливал их — похоже, пока он был здесь и стоял перед князем, никто бы и не стал ничего предпринимать. Словно подвешенные в равновесии, даже воины не знали, что им делать и чьим приказам подчиняться. Но если он повернется и пойдет вслед за толпою — наваждение рассеется. Советники были настроены весьма враждебно. Они не верили и сильно боялись. А еще желали бы смыть свой позор, оставленный его словами.

Потому, едва звук его прощания растаял в воздухе, он сделал шаг в сторону, быстро достиг галереи, поддерживаемой колоннадой и направился не наружу, но вглубь дворца, оставляя всех в том же недоуменном непонимании. И только князь, вскочив наконец, крикнул:

— Эй, эй, куда ты? Эй! Стража! Стража! Задержите его! Не дайте ему уйти! — стражники метнулись за беглецом, однако уже его тень пропала вдали, перемахнув через ограду и исчезнув в глубине сада. — Не дайте ему уйти!.. — повторил князь. — Не дайте ему… оставить меня одного…

Князь стоял, и сжимал в руке отданную ему монету, и, тяжело дыша, обводил взором людей, оставшихся в помещении, как тот, кому не оставили выбора. Сейчас и только сейчас, пока длился этот момент равновесия, ему нужно было или отступить, или все же взять власть в свои руки.

10

Между тем беглец, преследуемый стражей, одновременно поощряемой советниками, желавшими сейчас захватить его хотя бы для того, чтобы уничтожить тот порыв, который он только что направил к князю против них, а также и просто не желавшей его исчезновения, пересек по запутанным, но давно им изученным тропам сад, и оказался у знакомой резной двери. Голоса и шум шагов раздавались чуть в стороне, и было понятно, что движимые сразу несколькими, но весьма разнородными мотивами — приказом князя, которого никто не хотел слушать, ненавистью советников, которые всем были противны, и просто собственным желанием найти его и спросить, зачем он хочет их бросить, — они не станут искать его слишком настойчиво. Хоть все эти желания и были направлены в одну сторону, они все равно будут гасить друг друга, как торопливые волны, и никто его в конечном счете не остановит. Дверь была плотно закрыта в этот дневной час и казалась совершенно неживой. Однако на его стук все же за ней раздался легкий шелест, и в проем, как прежде, высунулась пучеглазая голова.

— Молодой господин, это ты? — воскликнул недоуменно евнух.

— Да, пропусти-ка меня.

— Но, молодой господин, сейчас же день!

— Ничего.

— Но если увидят?..

— Никто не подумает, что это ты меня впустил. Зато иным путем из этого дворца я точно не смогу выбраться. Слышишь, что меня преследуют? Помоги мне.

Евнух покачал головою, но все же пропустил его и снова запер изнутри дверь. Сариэ последовал за ним, но вместо того, чтобы идти вперед, неожиданно направился в сторону. Евнух остановился.

— Но это покои княгини! Что будет, если она… — пролепетал он.

— Ничего. Она ждет меня.

— Княгиня?

— Конечно, княгиня. К кому мне было еще приходить здесь? Иди, скажи ей, что я пришел.

Недоумению слуги не было края.

— И это последний раз, когда я тебя побеспокою, — добавил Сариэ. — Но нынче я богат, вот тебе за твои труды, — и протянул ему еще одну золотую монету.

— Ох! — воскликнул тот, расплываясь в своей пухлой улыбке. — Добрый господин! Если это так, то это большая радость. У меня уже есть четыре, а я сказал себе, что, когда накоплю пять, сбегу вон отсюда и поселюсь где-нибудь в тихом домике на берегу маленькой речки.

Сариэ улыбнулся этим его словам. А через минуту княгиня уже приветливо поднималась к нему навстречу.

— Милый друг, ты вернулся в срок, я рада. Ты смог сделать все, что хотел?

— Да, госпожа, хотя я не знаю, принесли ли мои действия кому-нибудь пользу.

— Отчего же?

— Не знаю, ждет ли что-то хорошее эту землю. Возможно, здесь грядет смута.

— Увы, когда-то смута все равно становится неизбежной. А я уже не жду ничего от жизни.

— Мне жаль: я не хотел причинить вам вреда. Сперва я вовсе ничего не хотел сделать, но потом надеялся даже помочь. Увы, помощью надо воспользоваться, она иногда бывает опасна… Но, чтобы она, быть может, смогла осуществиться, мне нужно немедленно бежать прочь отсюда. Если я задержусь, боюсь, начнется кровопролитие.

— Тогда беги. А я буду надеяться вместе с тобою, что твоя помощь была небесполезной, — сказала княгиня мягко, опустилась на кресло у стола и открыла длинный ящичек. — Я сделала для тебя то, что обещала, — и она подала ему плотно свернутый свиток.

— Благодарю тебя, княгиня. Я тоже привез тебе на прощанье подарок, — ответил Сариэ, также вынимая из дорожной сумки и протягивая ей свиток.

— Что это?

— То, что ты хотела и не решилась выписать из столицы.

— О, Сариэ!

— Когда-то я не расставался с этой книгой, но теперь мне кажется, что она написана о безумцах. Однако я рад, что ты сможешь ее прочесть.

— Благодарю тебя, она скрасит мне часы одиночества, — отозвалась княгиня. — Хотя нет ничего удивительного в том, что ты не расставался с книгой о безумцах, ведь ты и сам безумен, уже хотя бы потому, что даришь такие подарки.

— О нет, княгиня, твой подарок гораздо больше, ведь ты сама для меня составила список.

— Сариэ, я получила удовольствие от того, что делала, и на время утратила скуку.

— Хорошо… Кстати, твой евнух тоже хочет оставить тебя.

— Да ну? — она засмеялась вдруг. — И куда же он пойдет?

— Сказал: тихий домик у речки…

— А! Вот и прекрасно. Значит, по крайней мере, нам двоим обеспечена спокойная старость!

— Никто больше не пройдет сюда.

— Никто больше не пройдет к девушкам — это хорошо.

— А к тебе?

— Если бы случился на моем веку второй такой, как ты, он прошел бы и сквозь стены, но второго такого, как ты, больше нет, — она мягко положила сухие пальцы на его руку. — Прощай!

Он пересек несколько пустых помещений, выбрался на высокий, ведущий вдоль стены карниз и быстро свернул по нему за выходящий к горным подножьям угол дворца. Несколько фигур смотрели вдаль с противоположной стороны здания, и, пригнувшись за ветвями, он скрылся в глубокой нише.

В нише этой, однако, виднелась сквозная прорезь, и, когда он заглянул в нее, перед ним открылся уютный внутренний двор, небольшой, окаймленный колоннами, уставленный скамьями, устеленный коврами, опоясанный приглушенными лучами света, падающими сквозь резную крышу на покрытый мозаикою пол и на небольшой водоем посередине, к которому льнули цветущие ветви кустарников. Вокруг водоема на скамьях и подушках сидели несколько молодых женщин. Они расчесывали волосы, перебирали цветы и струны какого-то длинного музыкального инструмента, издающего тонкие протяжные звуки, но при этом молчали. Однако, едва завидев тень, мелькнувшую в окне и различив в ней мужскую фигуру, они вскочили, словно ужаленные, и с громкими вскриками бросились врассыпную. Только одна, державшаяся далеко от этой стайки, выступила из глубины и направилось к окну, из которого на нее был устремлен любопытствующий взгляд. Она шла, хмуро сведя брови на своем белом лице, и длинный серебряный шлейф платья волочился за ней.

Наблюдатель ожидал ее приближения, глядя сквозь узкий проем. Пройти сквозь него было невозможно, зато смотреть было любопытно.

— Что ты здесь делаешь? — спросила женщина, приблизившись.

— Прохожу мимо, как ни странно. Точнее, бегу прочь, скрываясь, из дворца.

— Почему?

— Надоело здесь оставаться. А тебе?

— Мне тоже надоело.

— А, так значит, я был прав? Но признай: ты получила ведь то, что хотела, а вовсе не надеялась. Так что не унывай, может, получишь и еще.

— Как же я теперь отсюда смогу выбраться? Ты запер меня в темнице.

— Это вовсе не темница, к тому же прежде ты тоже не надеялась на перемены. Знаешь что…

— Что же?

— Ты много пыталась делать, чтобы улучшить свою жизнь, делала много дурного, а она становилась все хуже. А получила, вовсе ничего не предпринимая. Только ты не знала, чего ты хочешь. Попробуй подумать — и вдруг снова само случится.

— В прошлый раз ты все подстроил.

— Ничего я не подстроил, просто князь очаровался твоей красотой. А она никуда даже, кажется, еще не делась.

— На что она мне теперь?

— На то, чтобы радовать глаз. Слушай, твой бывший муж тут сказал мне, когда я его встретил, что встреча со мной для него — дурной знак. А может быть, для тебя — добрый? Кто знает. Только делать ничего не надо. Ни травить, ни колдовать. Это твоему горю не поможет, а наоборот все испортит. Впрочем, скажи княгине, чтоб князь отправил тебя правителю в услужение вместо того, чего он лишился. И скажи еще, что это я посоветовал. Правитель молод и красив, а князю сейчас будет не до наложниц.

Она стояла, сведя брови и смотрела на него мрачно, но все же с очень искренней тоскою. Он прикоснулся на мгновение рукою к своим губам, махнул ей на прощанье и исчез из виду.

11

Перебравшись все же там, где стена уходила в гору, наружу, и проскользнув, хотя, как он прекрасно видел, вполне замеченным, под ее сенью до дороги, Сариэ забрал у поселенцев коня как раз вовремя, чтобы грациозно скрыться с глаз стражи, бросившейся его преследовать, впрочем, без большой охоты.

Теперь он направлялся к реке. Вряд ли они станут искать его там. Да и может быть, они уже перестанут его искать. Он уехал, его больше не было, что им было до него дела. Он волновался, принял ли князь его вызов — и волновался, сможет ли лекарь привести мальчика в дом пастухов. Покуда их там еще не было и на дороге он их не встретил. Однако, почему-то он был уверен, что все, им задуманное, удастся.

Но пока что он, как всегда, оставив коня внизу под горными кручами, направился по ним наверх, вслушиваясь в шум реки в расщелине.

— Сариэ, ты приехал? — произнесла, выходя к нему навстречу, портниха. — Тебе идет моя одежда, но ты странно выглядишь в ней.

— Отчего же странно?

— Оттого что ты и впрямь в ней похож на персидского воина больше, чем на самого себя.

— Я этому рад.

— Почему?

— Потому что отправлюсь теперь туда, где не хочу, чтоб меня узнали.

— Ты уезжаешь?

— Да, уезжаю. Я пришел попрощаться.

— Куда же ты едешь?

— Сначала в столицу — у меня там есть дело. А потом… Не знаю. Куда-то я уезжаю всегда.

— Да, похоже, ты не изменяешь себе, — ответила она.

— В чем-то приходится быть себе верным… Я буду скучать по твоим цветам и этой реке.

— Я тоже буду по ним скучать.

— Ты?

— Да, я тоже думаю уехать. Пока ты был здесь, я оставалась, но, пожалуй, теперь ничто меня не держит. Ведь я, выходит, просто ждала здесь тебя…

— Куда же ты поедешь?

— Не знаю куда. Быть может, назад, в свой родной город. Кажется, теперь я смогу снова на него посмотреть. Кто знает. Может быть, я встречу сына?..

— Может быть… — повторил он.

— А тебе некого встретить?

— Кажется, некого. Если меня еще кто-нибудь не ждет терпеливо где-нибудь на пути. Послушай, — сказал он, — хочу оставить тебе кое-что на память, подумал, что, может быть, и в дороге пригодится.

— Что это? — спросила она, когда он вытащил что-то из-за пояса и протянул к ней сжатую ладонь, но тут же вскрикнула, едва подарок очутился в ее большой руке, сверкая и переливаясь, ибо это был один из золотых слитков. — Сариэ! Нет, я не могу это принять, это слишком роскошно!

— Да чего роскошного? У меня тут на днях таких было много. Я даже и себе кое-что важное приобрел: доброго коня. А больше мне ничего не нужно. Но это красивая вещь. Если бы ты тут оставалась, то любовалась бы им, а если уезжаешь, разменяй в монеты и надолго хватит.

— Если ты даришь на память, как же я разменяю? Где же будет память?

— Память будет в том, что ты сделаешь… У меня был подарок на память. И мне он тоже очень пригодился. Больше его нет, но зато я надеюсь: то, что я сделал, было достойно этого подарка.

— Хорошо, Сариэ, — она кивнула. — Я приму твой дар. Но тоже кое-что тебе подарю на память.

Подойдя вплотную к нему и нависнув над ним всем своим гигантским ростом, она медленно вытащила из-под одежды шнурок с привязанным к нему глиняным флаконом и надела на шею собеседника, не дав ему даже успеть воспротивиться.

— Но послушай! — произнес он, отступая от нее порывисто и удерживая навесу шнурок, чтобы не позволить ему коснуться своей груди. — Вот это я точно не могу принять от тебя. Ведь это… это принадлежало твоему сыну — это память о сыне… Которого я же у тебя отнял…

— О нет, Сариэ, нет. Ты был прав, я любила сына просто так. Я не знаю, кто он теперь и каким он стал. Но каким стал ты — я знаю. И тебя мне есть за что любить. Я никогда не думала, что человек, которого я ненавидела, заменит мне того, которого я любила…

— И все же я не могу это принять…

— У тебя не было сына, ты говорил?

— Нет, у меня никогда не было ни сыновей, ни дочерей.

— И никого, кто был бы тебе дорог, как сын?

— Кажется, нет…

— Если встретишь кого-то, кто будет тебе дорог, как сын, — отдай ему этот медальон. Пусть хранит его.

Сариэ улыбнулся и отпустил шнурок. Флакон мягко упал на ткань одежды.

— Хорошо. Я постараюсь выполнить твою просьбу.