Очерки истории Ларес

III. Крепость

1

Они уснули. У них был долгий и решительный день, теперь они отдыхали перед последнею главною дорогой. Было темно и тихо, и только какая-то ночная птица лениво и глухо ухала в отдалении. Сариэ лежал и слушал, как ухает эта птица. К ночи становилось все холоднее. Это было ничуть не странно, ведь лето уже закончилось и подступала зима. Но сейчас казалось, что холод подкрадывался откуда-то от кончиков пальцев на ногах, медленно поднимался и распространялся по всему телу. Он подумал, что так описывают иногда действие некоторых ядов. Ему хотелось согреться. Теплого плаща у него не было, о зимней одежде он не позаботился. Странно было бы, чтобы он позаботился о зимней одежде, если он вообще едва ли о чем-либо заботился. Плащ сгорел прошлою зимою, укутав собою на прощанье его несчастного друга. А теперь он снова забыл, что бывает зима, ведь так долго было лето…

Рядом с ним лежал коренастый высокий человек. Какие же все эти воины — его воины!.. — какие они были высокие, могучие. О да… И все же коня он у них отобрал, и они ничего не смогли сделать! Так вот, коренастый воин рядом с ним повернулся, пробормотал что-то сонное и отбросил от себя плащ, который прикрывал его ноги. О, ему было жарко, этому человеку! А может, вовсе и не было никакой зимы? Просто он холодеет изнутри?

Сариэ окликнул его тихонько. Он спросил его, можно ли взять плащ. Скорее всего, тот даже не расслышал, ему было все равно. Сариэ натянул на себя грубую ткань, свернулся под нею и замер. Так было теплее. Он замер и лежал. Лежал неподвижно, закрыв глаза, ни о чем больше не думая, ни к чему не прислушиваясь, ни о чем не беспокоясь, так, словно он спит. И наконец, к утру ему показалось, что он даже отдохнул.

Он открыл глаза, когда сквозь плотно сомкнутые веки все же смог угадать, что небо стало чуть светлее. Рассвет еще только занимался. Было совершенно тихо. До сих пор никто не проснулся. Легкий туман осторожно плыл в сумраке над рекою. Даже лошади спали. Он не шевелился. Ему не было ни тепло, ни холодно, ни мягко, ни жестко, кажется, ему вообще никак не было.

Подождав еще несколько минут, чтобы определиться со своим чувством, но так никакого чувства в себе и не обнаружив, он наконец быстрым и бесшумным движением поднялся и встал. Воздух был холоден, к утру он совсем остыл, коренастый воин, спящий рядом, ежился во сне. Сариэ взял плащ и осторожно укрыл его. Тот снова заворчал что-то сонное и, видимо, был доволен.

Медленно он подошел к реке. Прозрачная вода беззвучно бежала по песку, а над нею стелились, как призрачные ленты, полосы тумана. Чуть в стороне река разливалась и образовывала в песчаной отмели неподвижную заводь. Он подошел к ней и вновь воспользовался тихой водою как зеркалом, вдруг вспомнив, как однажды после дождя, от которого укрывался в храме богини, среди прижатых к земле влагой, окутывающих пряными ароматами цветов и плодов, он уже посмотрел на себя в водяное зеркало и тогда увидел лицо, которое едва мог узнать, изможденное, худое, но красивое, окаймленное длинными кудрями — белыми, словно снег, подсвеченный весенним солнцем, или словно пыль на исхоженной степной дороге в знойный полдень, или же словно передержанная на солнце солома. Это было лицо, в котором узнавали и его самого, и еще какого-то другого человека, чье имя он теперь себе, сам того не желая, присвоил… Сейчас он ожидал, однако, увидеть совсем иную картину, но, даже ожидая, едва не вскрикнул от ужаса. На этот раз местами всклокоченные, местами измятые, местами все еще сохранившие следы завивки, жесткие, замазанные черной ваксой пряди торчали во все стороны, как какие-то змеи на голове Горгоны вокруг лица, одновременно смертельно бледного и покрытого местами будто тонкими прожилками кровоподтеков. Вокруг глаз, распухших, больших и темных, вокруг покрасневших век собирались глубокие тени. И губы тоже распухли и потрескались, но от этого на белом лице казались отчетливей и страшнее. Да, он вспомнил, что вчера глаза сильно болели, он чувствовал, как они набухают. Но теперь он не чувствовал ничего, хотя видел, что они должны болеть еще больше. Странно, если он выглядит так, как эти люди столь спокойно с ним говорили? Их не смутила эта смертельная маска на его лице?

Он снял одежду. Ему пришлось почти сдирать ее с себя, потому что кровь, натекшая из раны на голове, засохла и заскорузла. Но он снял ее и бросил в сторону. Потом вошел в реку и опустился в воду. Вода была холодной. Вчера, прогретая солнцем, она дарила желанную прохладу, но сейчас она была ледяной. Он чувствовал, что она была ледяной, но он не чувствовал, чтобы ему было холодно. Вчера ему было холодно, ночью ему было холодно, но теперь ему не было холодно, как не было и тепло. Возможно, холод наполнил его и больше не тревожил вовсе. Он посмотрел на свое тело. Оно было абсолютно белым. Загар и прежде мало трогал его кожу, но все же легкий палевый оттенок оставался на ней при летнем зное. Однако теперь оно было белым, словно бы побеленным. Он поднял руки и прижал их к лицу. Потом стер со спины засохшую кровь. Вновь коснулся раны на голове. Она по-прежнему была большой и жесткой — но на этот раз не почувствовал ни боли, ни какого-либо иного неудобства. Может быть, эта рана была смертельной? Она убила его? Его тело умерло — поэтому оно так похоже на тело покойника. Он вспомнил, что хотел спать — и не уснул, хотел есть — и перестал чувствовать голод. Теперь он не чувствовал ни холода, ни тепла. Он зачерпнул воды и поднес к губам, но он понимал, что ему нет надобности пить. Да, его тело умерло, и постепенно перестает что-либо воспринимать. Почему, однако, оно не умирает совсем? Не умирает, не оживает, почему с ним не происходит то, что должно происходить с мертвым телом? Не то чтобы это предположение его испугало. Оно было странным и даже несколько абсурдным, но сейчас ему не приходило в голову отвергать его по этой причине. К тому же, возможно, это было и не важно. Он по-прежнему мог ходить, говорить и думать — возможно, этого было достаточно.

Выйдя на берег, он надел на себя чистую длинную рубаху — старый подарок княжеских портных, — легкую расшитую накидку поверх нее, оторвал от испорченного платья кусок тесьмы и закрепил ею сзади волосы, чтобы закрыть страшную рану и придать себе вид хоть какой-то опрятности. Увидев, что на намокших прядях краска растворилась и испачкала пальцы, он подрисовал аккуратно размытые было водою брови, убедился, что теперь выглядит, хоть и весьма странно, но не так жутко, и вернулся к своей просыпающейся компании.

2

Они подкрепились холодными остатками ужина и, суровые и сдержанные, собравшись, двинулись в путь. Двигались они не быстро, так как лошади были не у всех и, скорее, служили для перевозки скарба. Они шли своим ходом, только Сариэ ехал верхом позади всех. Он попытался прогнать от себя навязчивую мысль о мертвом теле, но, когда направился к своему коню, вдруг озадачился, узнает ли тот его. Конь осмотрел его более чем внимательно и, кажется, понимающе, но признал. Впрочем, в мире, где все мертвы, можно ли хотя бы животное удивить мертвым телом?..

Они мало говорили в дороге. Видимо, эти люди были слишком сильно погружены в свои тягостные раздумья. Шли же они то вдоль реки, пробираясь по узким тропкам между оврагами и среди зарослей кустарников, то проходили прямо по руслу, то срезали по лесистым холмам ее витиеватые изгибы. Разбойники, вероятно, хорошо знали этот путь, и Сариэ вполне доверился им, лишь почти бездумно направляя коня по их следу и покачиваясь на нем, как в тумане, ускоряясь, замедляясь и останавливаясь вместе со всеми, полуприкрыв глаза, чтобы не сойти с ума от этого изнурительно медленного перемещения, потому что ему казалось, что если он откроет глаза, то он точно сойдет с ума. Однако, после того, как солнце несколько раз зашло где-то далеко позади них и вновь появилось перед ними над горизонтом, они вывернули на хорошо протоптанную и проезженную колесами телег дорогу, пересекли ее, свернули в лес и вскоре среди поредевших деревьев увидели под скалой долину, которую река образовывала здесь, разливаясь по мелким камушкам, а чуть поодаль, возвышающуюся на уступе, словно вросшую в утес, монолитную, огромную и мрачную крепость, бездвижно нависающую над притихшими окрестностями.

Был день, солнце стояло высоко и выбеливало своим ярким светом весь открывающийся пейзаж. И в этом свете массивные песчаного цвета стены крепости, проступающие из скал — или же это были скалы, неожиданно в каком-то месте собравшиеся в стены? — выглядели угнетающе. Угнетающе и безжизненно. Они не казались приспособленными для жизни.

— Вот это место, — произнес Гермоген тихо, видимо, ни к кому не обращаясь, лишь словно бы делая отметку на рубеже, который достигнут и с которого уже нельзя сойти.

— Она выглядит вполне неприступной, — сказал Сариэ, подходя к нему и останавливаясь чуть позади.

Он хотел было сделать еще шаг, чтоб выступить ближе к краю берега, словно по какой-то старой привычке выходить всюду первым, но неожиданно решил остановиться.

— Это правда… — отозвался Гермоген.

— И вполне мертвой.

— Так она выглядела и тогда, когда я увидел ее впервые. Тиха и неподвижна, как утес. Однако, к ней не реже, чем раз в месяц, подъезжают груженые телеги, охраняемые конными отрядами, или проносятся одинокие всадники. Видимо, и пленников по-прежнему туда приводят: несколько раз, приближаясь к стенам, мы слышали сквозь них глухие вопли.

— Как они въезжают? К ней, кажется, нет подхода. У них есть подъемный мост?

— Да, именно, и он всегда поднят, однако опускается, когда нужно пропустить посетителей.

Сариэ кивнул. Гермоген обернулся к нему и сам отступил на шаг, чтобы поравняться с ним, должно быть, чтоб удобнее было разговаривать. Остальные стояли еще дальше сзади и молча созерцали открывшийся вид.

— И что же вы собираетесь предпринять теперь? — спросил Сариэ.

— Я не знаю. Должно быть, еще раз, как прежде, выманить их на бой. Если долго маячить перед ними, грабить их телеги и нападать на их посетителей, они не выдерживают и высылают отряд, призванный разобраться с разбоем. Мы вступим с ними в бой, и, как бы то ни было, легко мы не сдадимся. Возможно, им придется присылать подкрепление.

— Какой в этом смысл?

Гермоген посмотрел на него, чуть приподняв брови.

— Смысл? Никакого. Но мы пришли сюда не за смыслом, — ответил он и направился вдоль берега подбирать место, чтобы разбить свой лагерь.

3

Пройдя немного, он огляделся и наконец объявил, что поскольку их не будет видно, но с этого места просматриваются хорошо и крепость, и большой участок дороги, то они здесь пока и остановятся. И они остановились. Все его товарищи отправились заниматься кто чем, и на время возле разведенного костра остались только сам Гермоген и Сариэ, вновь усевшийся неподвижно, прислонившись к стволу дерева и глядя вдаль в сторону скал на том берегу реки.

— Прости, — сказал Гермоген. — Я немного удивился твоему вопросу о смысле. Я рассказывал тебе нашу историю, и ты знаешь, что смысла нет. Однако ты хотел пойти с нами и посмотреть на эту крепость. Ты увидел то, что хотел?

— Еще нет, — ответил Сариэ. — Еще смотрю. Но я спросил о смысле потому, что не ожидал, чтобы вы шли сюда вновь лишь для того, чтобы дать себя убить или, хуже того, снова взять в плен.

— Понимаю. Но видишь, ничего более сделать мы не смогли, кроме как стать разбойниками. Раз не смогли — остается хотя бы умереть.

— О, умереть. Умереть было бы слишком просто… Как ты думаешь, сколько там человек внутри?

— Не знаю, не думаю, что много.

— Я тоже не думаю, что много. Скажем, пара сотен — это предел.

— Возможно.

— А нас сколько?

— Нас девять.

— Вот именно — очень мало. Хотя, когда я считал, мне казалось, что десять.

— Вместе с тобою десять, да. Но из нас девятерых каждый возьмет на себя пятерых защитников. И мы хорошо им запомнимся.

— Вряд ли они так же ценят своих людей, как ты своих… Это не будет для них потерей. К тому же, возможно, они не станут сражаться. Им, кажется, и так неплохо живется. Они предпочтут перехитрить и переждать.

— И что же ты предлагаешь?

— Пока ничего, я же говорю: я еще не увидел то, что хотел… — он чуть подался вперед и наклонился над костром, протянув к огню руку: ему вдруг стало интересно, обжигает ли его огонь. Как ни странно, он обжигал.

— Ну что же, твоя воля судить нас, как хочешь, — сказал Гермоген. — Однако, раз ты пока ничего иного нам предложить не можешь, суди об этом молча. Я не знаю, что ты рассчитываешь увидеть, но мы доверились тебе ради твоего благородства и ради нанесенной нами тебе обиды. Ты захотел поехать с нами и приехал. Далее поступай, как пожелаешь. Однако с тобою, кажется, что-то не так? Тебе холодно? Зачем ты держишь руку в огне?

— А… Я не знаю, нет, — сказал Сариэ, отдергивая руку.

— И ты неважно выглядишь, — сказал Гермоген, вглядываясь в его лицо.

— Отчего?

— У тебя кровь на губах.

Сариэ поднес руку к лицу и провел ею по губам, и действительно, она теперь была вся в крови, однако, что еще хуже, под кровью на пальцах он увидел большой распухший волдырь ожога. Огонь обжигал, но он не думал, что так сильно. Он смотрел на ожог в недоумении, потом стер кровь с пальцев о полы одежды и вновь взглянул на собеседника

— Да, признаюсь, я не слишком хорошо себя чувствую с тех пор, как вы разбили мне голову.

— Разве это не убило тебя тогда?

— Не знаю. Судя по тому, что я сижу здесь и говорю с тобою, то нет. Но у меня на голове рана.

Гермоген встал, подошел к нему и отшатнулся.

— У тебя одежда на спине вся в крови.

— Снова, да? Не заживает. Странно, я полагал, что кровь не будет уже идти…

Значит, он еще не совсем умер, подумал он. Мертвое тело не кровоточит…

— А мы удивлялись все время, отчего ты так странно выглядишь. Ты сильно ранен. Я взгляну?

— Взгляни, если хочешь, мне не видно, только не знаю, чем здесь можно помочь.

— Ужасная рана, не могу понять, как ты с нею ходишь.

— Я тоже этого не могу понять.

— Ее надо промыть.

— Да нет, пусть будет как есть.

Гермоген осмотрел рану и после взглянул на свои испачканные темной смолой пальцы.

— Но зачем, скажи, вы, персы, мажете волосы этой черной дрянью? Кажется, от нее должно становиться дурно. Вы и брови себе рисуете. Я думал, что у тебя и лицо забелено, а теперь вижу, что это оно настолько бледно.

— Ну тут все просто: волосы можно намазать чем-то черным, если хочешь, чтобы они были черного цвета.

— А они у тебя не черные?

— Нет… не совсем. Впрочем, это не важно сейчас. Ты можешь, однако, видеть, что если я поехал с вами, то не с целью приятной прогулки от нечего делать. Вы собрались умереть. А я в некотором смысле тоже умираю. Так что тут мы на равных. Только я не думаю, что есть смысл умирать бессмысленно.

— Если бессмысленно, то, конечно, смысла нет. Но так и не знаю, в чем был бы смысл.

— Смысл был бы в том, чтобы эту крепость взять, освободить тех, кто там есть, и уничтожить ее хозяина.

— В этом, конечно, был бы смысл, я с тобой согласен. Только на это у нас точно нет сил — и не было даже тогда, когда было большое войско. А теперь ничего нет… Нас девять человек, и если ты с нами — мы рады тебе, но все же ты сильно ранен.

— Если хочется чего-то добиться, нужно искать способ, каким это можно сделать. Не идти вдесятером погибать под стенами, но искать такое войско, которого будет достаточно, чтобы эту крепость взять…

— Увы, мы испробовали все возможности найти войско. Никто с нами не пошел. Тем более что крепость эта всеми признана неприступной, ты и сам это видишь.

— Да, вижу… Тогда надо искать того, кто умеет брать неприступные крепости. Ведь твоя цель — уничтожить крепость, а не сделать это без сторонней помощи, верно?

— Послушай, да. Но я знал только одного человека, который умел брать любые крепости — и ничто не было для него неприступным. Однако он исчез, и его больше нет.

— Что это за человек?

— Разве ты не понимаешь, кого я имею в виду? Я имею в виду нашего царя…

— Разве ничто не было для него неприступным?

— Нет, ничто не могло перед ним устоять.

— Отчего же он тогда исчез? Отчего не пошел до края мира и не подчинил себе все, но свернул в середине дороги и после бежал неведомо куда?

— О, перс, добро же тебе насмехаться над нами теперь, когда мы — жалкие разбойники, а сам ты смертельно ранен… Да, скажу я тебе: вы проявили больше мудрости, покорившись ему, а мы — мы меньше, потому что отказались за ним идти, и отказывались раз за разом тогда, когда он один мог нас спасти от ничтожества, в котором мы прозябаем. Теперь бы никто не отказался идти за ним, куда бы он ни приказал идти…

— Даже так?.. — произнес Сариэ, опускаясь на траву и глядя, как остальные разбойники возвращаются и рассаживаются вокруг костра, суровыми взглядами подтверждая сказанное их главарем. — Гермоген, но если это так, то вот и способ… Вам нужно было не собирать мелкие отряды, не стравливать между собою войска местных правителей, не разбойничать на дорогах, вам нужно было просто попробовать найти этого человека… да, вам просто нужно было пойти и найти… найти этого человека, который может взять любую крепость… и вы бы взяли ее… — произнес он и неожиданно замер, потеряв сознание.

4

Когда он очнулся, он лежал на боку, уложенный на что-то мягкое и тщательно укрытый. Друзья позаботились о нем. Должно быть, Гермоген рассказал им о его беде, а последние его слова они восприняли как горячечный бред. Когда он открыл глаза и снова услышал в ушах страшный шум, который лишь медленно и с большим усилием смог убедить постепенно замолкнуть, он понял, что эти несколько дней непрерывного и изнурительно пути почти что свели его на нет. Без сна, без еды, только это непрестанное перемещение — может быть, он и вправду бредил под конец?

— Смотрите, что мы нашли, — раздался где-то в отдалении голос, и через некоторое время двое из разбойничьих друзей вошли в поле его зрения, неся с собою тушу какого-то довольно крупного зверя. — Вот наш ужин. Эти зверьки ловко прыгают по камням! На том берегу полно нор.

Сариэ вгляделся и даже привстал. И тут оказалось, что второй из охотников нес в руках пищащего молодого детеныша.

— Глядите, какой смех, — сказал он и выпустил зверька на поляну.

Тот испуганно взвился, встал на задние лапы, поджал передние, замер, а потом подскочил с резким криком, пытаясь напугать забавляющихся зрителей, и бросился прочь от этой наступающей и опасной толпы, неожиданно прямо в руки полулежащему Сариэ, очевидно, не заметив его или не успев увернуться. Сариэ, под общий неудержимый смех и тоже уже смеясь, схватил его, прижал к себе и почесал пушистую шкуру, на что зверек, застывший было в оцепенении, вдруг вместо того, чтобы вырываться, начал сворачиваться клубком и улегся на его коленях спать.

— Животные любят тебя, похоже!

— Да, раньше не замечал такого. Что-то странное они во мне чуют.

— Должно быть, то, что ты их не желаешь съесть, в отличие от нас!

— Возможно.

— Но поесть бы тебе было нужно, ты напугал нас сегодня своим обмороком. Все же твоя рана слишком глубока, тебе не стоит вставать.

— Если бы она собралась меня убить, она бы сделала это уже давно, хотя мне уже в самом деле показалось, что она это сделала, раз я не могу ни спать, ни есть. Я, должно быть, бредил?

— Немного.

— Меня посещали странные идеи. Я думал, что мое тело умерло, а я почему-то еще перемещаюсь. Однако сейчас стало легче.

— Ну вот и хорошо. Мы немного промыли твою рану, твои замазанные волосы вредят ей. А ведь они и правда не совсем черны, даже интересно, какими они были на самом деле, — сказал Гермоген, явно с намеренной беспечностью пытаясь отвлечь собеседника от тревожных мыслей.

— Какими они были? — Сариэ указал на белый песок, струящийся вниз по оврагу. — Такими примерно.

— Ты шутишь?

— Нет, вовсе нет. У меня очень светлые волосы, почти белые.

— Разве у персов бывают белые волосы?

— Я не из персов.

— Кто же ты?

— Такой же, как вы.

— Как?! Но зачем же все это?

— В конце концов, думаю, мне идет. Впрочем, глаза и у персов бывают светлыми, но мои воспалились и от того выглядят темнее, чем есть…

— А имя?

— Ну, имя какое есть, такое есть, я вам его назвал.

— Это странное имя.

— Имена все странные или, напротив, совсем простые: лишь сочетание звуков. Мне нравится то, которое есть. Это не персидское имя.

— Что же, но если ты хотел быть похожим на перса — тебе это полностью удалось. И только твой чистый выговор заставлял нас с самого начала сомневаться в этом, а теперь заставляет верить в твои слова.

— Тогда вы зря верите: я на персидском так же чисто говорю.

— Ну этого мы проверить не сможем.

— Хорошо. Это неплохое основание для веры!

5

Но несколько часов после он все еще лежал в полудреме. Зверек свернулся у него на груди и согревал ее, но потом вскочил, деловито оглянулся, подпрыгнул и исчез, так никем более и не пойманный. Между тем вернулись разведчики, которые наблюдали за дорогой к крепости. Сказали, что видели на стене часовых, но больше ничего не произошло. Итак, крепость была жива и наблюдала за окрестностями.

— Они могут видеть нас оттуда?

— Возможно, дым от костра заметят. Но здесь не только мы одни, бывает, ходим, хоть место и не из любимых у здешнего народа. Все же крестьяне и пастухи забредают сюда временами, да и разбойничать не одним нам в голову приходит. Так что вряд ли они обратят внимание.

Чтоб подойти ближе к крепости, они выбрали час совсем иной. Когда ночь настала, а луна еще не взошла, темнота совершенно кромешная упала на противоположный берег, так что крепость и скалы совершенно пропали во мраке, бросая тень на всю долину, в то время как лес, в котором прятались разбойники, был еле-еле освещен небесным свечением. Половина их отряда еще раньше снялась с места, вдалеке за поворотом реки перешла вброд ее слабое течение и, дождавшись этого часа, нырнула в кромешную темноту.

— Смотрите, не задержитесь до восхода луны, — напутствовали их оставшиеся. — И не спугните летучих мышей, их там днем десятки висели в норах между камнями!

6

Но они вернулись до восхода луны, как раз к тому времени, как небо стало постепенно озаряться ее слабым серебристым блеском. Луна лишь только выходила из ущерба и набирала свою полноту, но она восходила над высокими горами, и потому так долго заграждающие ее свет утесы были погружены во тьму.

Сариэ сидел и смотрел на ее бледный мерцающий обломок. Еще месяца не прошло с тех пор, как он мчался в княжеский город, чтобы выполнить обещание, данное неизвестно зачем запавшему ему в душу мальчишке — вернуться в день после полнолуния. Еще месяца не прошло — он мчался тогда на другом коне и не зная, что встретит, приехав. Еще месяца не прошло, а где был теперь этот мальчик? Где был он сам? Да и кем он теперь был? Он почти не знал, кто он. Мертвец с черными волосами Горгоны, а перед живыми прикидывающийся, что вовсе не понимает, что с ним происходит. Мертвец на черном коне. И на этом черном коне, казалось, он скакал уже годы и годы. А еще ведь и месяца не прошло…

Разведчики не сообщили ничего особенно интересного. Крепость была тиха, подходов к ней не было, мост был поднят.

Все улеглись спать. Только Гермоген подошел к самому краю обрыва, где еще его скрывали деревья, и смотрел, смотрел на мрачную высящуюся вдали громаду.

Наконец, Сариэ поднялся, подошел к нему и тихонько его окликнул.

— А, это ты… — произнес Гермоген, но на этих словах умолк, лишь вздохнув.

— Не можешь перестать на нее смотреть? — спросил Сариэ.

Гермоген помолчал еще немного, потом покачал головой.

— Знаешь, ты сбил меня с толку. Пожалуй, ты всех нас сбил с толку. Я теперь и правда не понимаю, какой смысл в том, чтобы вызывать их на бой. Ничего, ровно ничего мы не добьемся.

— Конечно, ничего, — кивнул Сариэ.

— Зря ты поехал с нами. Нам всем не надо было жить. Но смотрю на тебя и думаю, что тебе бы жить. Я обманулся тогда, когда ты так дерзко и в одиночку напал на нас ночью, и потом, когда ты выслушал нашу историю и сказал, что поедешь с нами. Я решил тогда, что ты из тех, кому так же, как и нам, нечего терять. Но это не так. У тебя прекрасный конь, и звери тебя любят, и персидская прическа тебе нравится и странное твое имя… А мы разбили тебе голову, и непонятно еще, как ты ходишь. Сегодня ты говорил какие-то странные речи, а потом тебе стало дурно — и я вдруг стал переживать за тебя так, что вовсе забыл, зачем мы сюда приехали. И теперь мы тут перед тобою пойдем куда-то умирать? Как-то это выглядит нелепо…

— Конечно, нелепо. Это было бы красивым жестом там, в прежнем мире. Но здесь, когда мы уже умирали, и даже не раз, нелепо просто так идти умирать.

— Да, совершаешь красивый жест, а потом оказывается, что ты снова здесь же…

— Поэтому есть смысл искать другой способ. Но, Гермоген, я не об этом хотел поговорить.

— О чем же ты хотел поговорить?

— Вот о чем. Об этой крепости. Ты можешь кое-что рассказать мне?

— Ну что же, если ты хочешь, то, возможно, расскажу, что знаю.

— Может быть, ты расскажешь, что помнишь.

— Конечно.

— Тогда скажи… — Сариэ задумался на секунду, но сразу продолжил. — Скажи, ты хорошо помнишь эту крепость внутри и тот день, когда тебе удалось из нее бежать?

— Да, я помню ее так, как будто сейчас вижу.

— А ты помнишь, в какую сторону ты бежал, когда выбрался из своей темницы?

— Да я уже продумывал это, чтоб понять, как там все расположено. Я бежал вдоль дальней восточной стены, а затем свернул к югу.

— Почему ты уверен, была же ночь?

— Когда мы работали во дворе, солнце восходило из-за той стены, я хорошо помнил, откуда и куда меня уводили. Так что ночью я тоже это направление помнил.

— Ты сказал, что увидел двор и там были люди, которые могли тебя заметить, но была ночь — как ты разглядел их, они так хорошо освещали двор ночью?

— Нет, я не видел факелов, свет был ровный… Я думаю, луна светила.

— И какую стену она освещала?

— Ту самую, восточную, потому я и думал, что меня увидят.

— Ясно. То есть ты решил, что тебя увидели, потому что было светло, но, возможно, тебя и не увидели.

— Да.

— А после ты скатился вниз, это ты уже свернул вдоль южной стены и скатился тоже в южном направлении?

— Да, конечно.

— Ты говорил, что наткнулся на кого-то и, возможно, убил его?

— Да.

— И после свернул в подземелье?

— Да.

— И потом ты бежал по подземелью в полной темноте?

— Да, в полной, и провалился куда-то ниже, а потом уже увидел свет и почувствовал свежий воздух.

— Ты долго бежал?

— Тогда мне показалось, что долго, однако, несмотря на немощь и цепь, еще не начал задыхаться.

— А потом наткнулся на каких-то людей под лампой?

— Да.

— Как ты думаешь, что это были за люди?

— Наверное, стражники.

— И они не могли тебя остановить, но кидали в тебя какие-то острые предметы?

— Я отбивался.

— Ты сказал, что там дул ветер?

— Да.

— И помещение было освещено большим светильником?

— Да, он качался на ветру.

— Как он выглядел?

— Круглый и на железных тросах. Почему ты спрашиваешь об этом?

— Прости, что заставляю вспоминать. Пытаюсь себе представить. Видишь, я же любопытный, даже приехал с вами, помешал вам идти на смерть без смысла. Слушай, еще один вопрос все же…

— Хорошо, какой?

— Там внутри крепости есть постройки? Ты сказал, вы что-то строили.

— Да.

— Эти постройки каменные или деревянные?

— Мы строили из дерева.

— Прекрасно.

— А двери, двери, в которые ты проходил, хоть та, которую ты смог открыть, чтобы выйти, — она была железною или деревянной?

— Частично железною, частично деревянною.

— Хорошо, благодарю тебя, — произнес Сариэ и замолк, глядя перед собою вперед на теперь довольно хорошо видимые посеребренные очертания крепости, поскольку луна уже забралась по небу высоко и пряталась где-то в ветвях за их спинами. На губах его маячила неопределенная улыбка.

— Что же, тебе удалось представить? — спросил Гермоген.

— Вполне.

— А увидел ли ты то, что хотел?

— Я думаю, да. Но я расскажу тебе об этом завтра.

Он встал, прошел между деревьев, нашел в темноте своего коня, похлопал его по шее, потом вернулся к своей постели, порадовавшись, что ее устроили для него такой необыкновенно мягкой и теплой, забрался в нее и замер, и непонятно было, уснул он или просто наслаждался теплом и мягкостью так глубоко, как тот, кто, может быть, наслаждается ими в последний раз.

7

Когда наутро его спутники закончили свою нехитрую и быструю утреннюю трапезу, они молча сидели, понуро глядя перед собою, явно исполненные глубокого и близкого к отчаянию неведения относительно того, что им должно было делать — неведения, которое, как и объявил ночью Гермоген, усугублялось присутствием их спутника и его немного странным, одновременно безумным, болезненным и в то же время беспечным взглядом. И вот когда они сидели так, этот спутник неожиданно обратился к ним, поглядывая вокруг все тем же безумным и беспечным взглядом:

— Друзья, вы зря грустите так сильно. Я, конечно, понимаю: то, что я сейчас предложу вам, не многим лучше того, что вы хотели сделать сами, но, может быть, в этом все же есть смысл.

Они обратили к нему удивленные глаза и спросили, что же он хочет им сообщить.

— Хочу рассказать, что мы можем сделать.

— Что мы можем сделать?

— Да, что мы можем сделать с крепостью.

— Ты тоже хочешь что-то сделать с крепостью?

— Конечно, иначе зачем я сюда бы приехал с вами?

— Так ты не просто так приехал? У тебя есть поводы сквитаться с нею?

— Не то чтобы. Но, когда вы встретили меня, я как раз не знал, что мне делать, тем более, в том странном состоянии, в котором я оказался из-за этой раны, так что в целом мне было все равно. Ваша задача мне кажется интересной. И мне кажется, я знаю, что можно сделать.

— Что же?

— То же, что Одиссей сделал с троянцами.

— А что он сделал?

— Разве вы не знаете?

— Знать-то знаем, но не знаем, как это применить.

— Хорошо. Он пробрался в город и открыл ворота своим воинам. Разве этого недостаточно?

— Ты предлагаешь нам пробраться в крепость?

— Да, кому-то из нас. Пробраться и впустить остальных.

— Ну вот это правда нелепо. Ты зря приехал сюда и зря даже поднимаешься с постели. Если мы и сможем туда пробраться — вдесятером, это все равно что нарочно сдаться им в плен без боя. Но ты не помнишь разве также и того, что ворота отгорожены от дороги пропастью, над которой они поднимают мост? Как смог бы один человек во вражьей крепости незаметно открыть тяжелые ворота и опустить мост, не будучи убитым раньше, чем начнет это делать?

Но он смотрел на них все тем же безумным и беспечным взглядом, улыбаясь губами, на которых по-прежнему проступала кровь. Быстрая капля ее как раз пролетела до подбородка и он стер ее, вновь отметив про себя, что лицо его было гладким, а ведь уже почти месяц прошел с тех пор, как он провожал мальчика Тае к заезжему скульптору и посещал цирюльника, приведшего его в этот его новый и странный вид, который, кажется, располагал его к какому-то новому и странному поведению…

— Нам не понадобится открывать ворота. Мы воспользуемся другим проходом.

— Каким мы можем воспользоваться другим проходом?

— Вы же сами говорили, что заподозрили, что у них есть какой-то подземный ход.

— Заподозрили, но не нашли. Возможно, его нет.

— Нет, он есть.

— Откуда ты знаешь?

— Гермоген вышел через него наружу.

— Я не вышел, я погиб, сражаясь.

— Нет, ты вышел, Гермоген. Ты нашел выход. Просто этот выход был в таком неудачном месте, что, едва выйдя, ты упал вниз и разбился о камни. А потом уже действительно очнулся на другом берегу.

— Где же это?

— Где-то в середине того обрыва напротив.

— Возможно, ты прав. Однако, в любом случае выход был под охраной, едва ли они эту охрану с тех пор убрали.

— Не было никакой охраны, Гермоген. Те, кого ты принял за людей, были те самые зверьки, одного из которых мы съели вчера на обед. Вы помните детеныша, как он встал на задние лапы и замахал передними, пытаясь напугать вас? Они хорошо прыгают по камням и живут в норах, которых там полно до самого верха. Ты наткнулся на них, и твое измученное сознание приняло их за людей, но они всего лишь хотели напугать тебя, встав на задние лапы.

— Но они метали в меня стрелы.

— Это были летучие мыши, ты спугнул их, и они метнулись в разные стороны.

— И они сидели под светильником.

— Гермоген, это была луна! Ты сам сказал, что светила луна и ос-

вещала восточную стену. Дело было уже глубокой ночью, луна светила прямо на этот утес, ты увидел ее в проеме, а на фоне ее на ветру качались корни кустарников, а вовсе не железные прутья лампы.

— Почему ты так уверен в этом?

— Потому что ты так это описал! Стражи, которые не смогли остановить тебя, стрелы, которые тебя не ранили, круглый светильник, качающийся на ветру. Не знаю, зачем лунной ночью в открытом продуваемом помещении держать зажженную большую лампу!

— Звучит, конечно, интересно, однако мы все равно не знаем, в какой именно норе искать этот проход.

— Вот именно. Именно поэтому кто-то должен пробраться вовнутрь и найти его — следуя однажды пройденному тобою пути.

— И как же он впустит других?

— Подаст сигнал. Зажжет огонь — туда и нужно будет идти — в тот час, когда луна еще не взошла, вся скала скрыта мраком и отбрасывает далеко непроглядную тень. В это именно время и защитники крепости как раз могли, воспользовавшись темнотой, через этот проход получать необходимые припасы, обходя сзади вашу неполную осаду…

— Что же мы будем делать вдесятером, пробравшись в крепость?

— Мы проберемся туда ночью, когда они не ожидают нас видеть. Так что они не будут знать, что нас только десять. А если постройки по-прежнему деревянные — мы подожжем их и выманим всех прямо из постелей. А после устроим то, что вы и собирались: каждый возьмет на себя пятерых хотя бы, и будем их крушить столько, сколько достанет сил.

— Звучит хорошо… Но остается вопрос, как же этот один сможет туда пробраться.

— Да, вот это вопрос, потому что подарка, такого, как был у Одиссея, у нас нет. Но вы говорили, что не реже, чем раз в месяц, а то и чаще, к крепости продвигаются какие-нибудь арбы или всадники, вы их грабили и не давали им ехать? Захватим такую арбу или всадника и после вместе с ней и проберемся.

— Ну что же…

Сариэ видел прекрасно, что за все время его речи, по сути, достаточно абсурдной и почти ни на чем не основанной, его слушатели все с большим и большим вниманием, смотрели на него, и наконец, их доселе наполненные мраком глаза загорелись. Он предлагал им вдесятером, будучи едва вооруженными, проникнуть в большую и неприступную крепость с хорошим гарнизоном, о которой они мало что знали, воспользовавшись путем, который мог быть не более, чем плодом его больного воображения, и они верили ему, они, сперва настолько убежденные в его безумии, теперь верили ему вполне, они верили, что это можно сделать, забыв и о его ране, и о том, что они вовсе не знают, кто он и зачем с ними приехал.

— Да, это… это… это может быть так… это дает надежду… — пробормотал Гермоген.

— Мы проберемся в крепость и дадим им бой прямо в их логове! — отозвались другие.

— О да, о да, так что же мы теперь должны делать?

— То, что вам привычно: затаиться у дороги чуть дальше, чем открывается путь к крепости, ждать, когда по ней поедут их посетители, и надеяться, что ждать не придется слишком долго.

8

О, это было так просто, проще, чем что-либо, это почти не требовало усилий — ничего не предпринимая, они словно бы двигались к осуществлению грандиозного плана. Да, конечно, они немедленно и с энтузиазмом отправились выслеживать, не потащится ли по дороге нужная арба или не проскользнет ли хотя бы одинокий всадник.

Гермоген только спросил их заметно взбодрившегося за этот день спутника, уверен ли он, что в его состоянии он способен принять участие в их разбойничьей вылазке. Но тот лишь улыбнулся и ответил, что в его состоянии ему вряд ли есть что терять и чего бояться, так что он способен принять участие в чем угодно, тем более в том, что сам же предложил осуществить.

Афинянин смотрел не без удивления на этого человека. Он выглядел худым и щуплым, должно быть, из-за болезни, из-за раны — потому что в тот первый день, когда они его встретили, он не выглядел таким. Он был ниже ростом их всех, статных воинов — чего они тоже не заметили ни тогда, когда он вылетал перед ними, как вихрь, из темной ночи с гневным гласом, ни потом, когда они провожали взглядом его фигуру на могучем коне. Но сейчас, с этой копной слипшихся и стоящих торчком черных волос, слишком контрастирующих с болезненной белизной кожи, с этим воспаленным взглядом и блуждающей улыбкой на потрескавшихся губах, он казался до странности маленьким, чрезвычайно слабым — и все же он смог неожиданным образом стереть с их лиц суровую мрачность, с их душ — омертвелое уныние, и заразить каким-то деятельным весельем, в котором они почти совершенно не замечали безумия задуманного. Тем более что требовалось так немного и начало дела было таким легким, что конец его ускользал от сознания.

Они просто ждали арбу, и не прошло пары дней, как она уже появилась — пугающе быстро для столь ненадежного ожидания.

Она влеклась по дороге медленно. Унылая и беззащитная крестьянская телега, закрытая простой грубой тканью, почти не обращающая на себя внимания. Старый возница погонял не менее старую клячу, а сзади еще один простолюдин, помоложе, подталкивал на неровных каменьях ход ее колеса. Ничего богатого и важного эта арба не предвещала настолько, что думай они о добыче — даже не обратили бы на нее внимания. Но она ехала по дороге к крепости, и иной никакой дороги здесь не было. Так что, должно быть, какие-то припасы они все же туда везли. Может, простую крестьянскую дань: немного дров да горшков с маслом и зерном.

Но едва разбойники выскочили ей наперерез, как из-за холма показалось несколько всадников и кинулось защищать эту жалкую поклажу. Однако после короткой, хоть и почти отчаянной, стычки все они были сбиты с коней и схвачены, а ткань отброшена, и обнажила она дары куда более изощренные и богатые, чем можно было бы ожидать: шитые золотом ткани и дорогое оружие — вот что везли в скрипучей телеге к крепости жалкие крестьяне.

Здесь дорога делала поворот между высокими деревьями и покатыми, стоящими стеной камнями. Никто больше не следил за продвижением арбы, и разбойники оттащили ее вместе с пленниками в лес. Всадников было пятеро — не слишком мало, но и не слишком много для надежной защиты. Старик-возница всем телом дрожал, а спутник его глядел по сторонам туповато. Всадники опустили головы и хмурились, только один из них, бывший старше других, худой и седой перс, поднял голову и обратился неожиданно к напавшим на ломаном греческом языке. Увидев же Гермогена, словно бы испытал целую бурю чувств от радости до горя и воскликнул: «О, Джермуен, ты помнишь ли меня? Ты спас меня из плена однажды. Выслушай и не губи теперь!»

Гермоген нахмурился и презрительно сжал губы, но признал, что помнит — еще с тех времен, как местные царьки вели между собой бои, а после удалось собрать войско и осадить крепость. И вот они встречаются вновь — но уже на разных сторонах.

Однако, сейчас перс пытался рассказать иное: ведь то, что они делают, отвратительно и им самим — нет никакой радости в том, чтобы везти Бэссу в крепость эту дань. Но страх и надежда заставляет их правителя так поступать. Зная о нападениях, они нарочно пустили вперед невзрачную телегу, надеясь, что ее пропустят, не заметив, но следовали сзади. И все же защита оказалась недостаточной. Разбойники, безусловно, в своем праве отнять все, но тем самым лишь вынудят правителя пытаться вновь собрать важный дар.

«Так значит, правитель, некогда снявший осаду, теперь обеспечивает жизнь крепости?» — возмутились разбойники. «Увы, он действует из опасения, чтоб избежать больших бед», — ответил перс.

Сариэ выступил вперед в это время и не без удивления рассматривал пленных персов, а особенно этого, главного, старого и худого, но на вид благородного, и теперь, вероятно, ехавшего от двора того самого бойкого правителя из столицы, который ценил все греческое и все персидское.

— Почему правитель, ненавидя Бэсса, собирает ему важный дар? — спросил он, предлагая персу говорить на своем языке и вызываясь выступить переводчиком.

Перс посмотрел на него почти в недоумении, не зная, как понимать его вид и его речь, но кивнул.

— Потому что того, чего Бэсс требовал от правителя, тот не смог и не захотел ему предоставить. Этот дар — дань за то, что приказание не было исполнено.

— Чего Бэсс требовал от вашего правителя?

— Я не могу сказать тебе об этом точно. Он требовал от нашей страны подарка, который не составлял правителю труда и о сути которого он не знал. Однако до подарка этого были и другие охотники, а возможно также, что нашлись и более достойные этого дара люди и завладели им ранее, чем правитель понял, в чем его ценность. Бэсс не раскрыл сути своего требования, потому правитель думает легко откупиться от его недовольства.

— Почему ваш правитель страшится недовольства человека, загнанного в крепость на краю мира и давно из нее не показывающегося?

— Бэсс обладает властью большей, чем кажется на вид.

— В чем она проявляет себя?

Перс посмотрел на него долгим и задумчивым взглядом, словно взвешивая, сколько может сказать стоящему перед ним человеку.

— В том, что он хранит у себя ключ от власти над всею нашей землею.

— Хранит ключ от власти и сидит запертый в крепости? Отчего же он не воспользуется этим ключом?

— Он хранит ключ, но как воспользоваться им — он не знает. Однако хранит он его как зеницу ока, для того и заперся в этой крепости на краю мира.

— Что же это за ключ?

— Ключ — это тайна…

— Вот как? Я думал, что власть завоевывают оружием, а не тайной.

— Это так, но без знания тайны она не имеет силы. Власть — это дар богов.

— Боги дают свои дары тем, кому хотят дать — разве можно запереть их дар в крепости?

— В крепости можно запереть того, кому дан дар.

— О, так Бэсс держит заложника?

— Да.

— Владеющего тайной?

— Да.

— Без которой никто не может получить власти над Персией?

— Да.

— И это длится уже много лет?

— Увы, да.

— Нечастный человек в таком случае, этот владелец дара богов. Для чего Бэссу держать его взаперти?

— Чтобы никто не завладел властью, раз ему самому это не удалось. Пока единственный избранный жив, власть ни к кому не перейдет. Она перейдет тому, кому он ее передаст — если на то согласятся боги.

— Верно, на Бэсса боги не были согласны… Иначе он нашел бы способ выведать тайну.

— Увы, он не мог не искать. Но теперь просто заперся в крепости, чтоб тайна не смогла достаться никому.

— Воистину, быть избранным богами — тяжелое бремя. Будь они милосерднее — освободили бы своего прежнего избранника от его дара. Почему вы уверены, что они так не поступили?

— Потому что до сих пор никто не смог открыть священный тайник. Власть никому не передана, значит, боги еще не переменили решения, а единственный еще жив.

— Так значит, в этой крепости Бэсс держит ключи от Персии, да и просто несчастного человека, которому выпала жестокая доля получить дар богов — столько поводов для отчаянной и свирепой атаки. И все же до сих пор все только страшатся и никто не решается эту крепость взять?

— Никто не решается подойти к ней, потому что неведомо, что может произойти… Все останавливаются в священном трепете. К тому же ее пытались взять много раз, но она держится так, словно тайная сила делает ее неприступной.

— Тайная сила?.. Кругом одни тайны. Скажи, ты бы хотел освободить этого заложника — так, чтобы власть над Персией вернулась к нему?

— Я бы жизнь отдал за это, не раздумывая. Я полагаю, что мы все так бы поступили.

— Так отчего не попробовать?

— Что?

— Освободить его?

— Как?

— Проникнуть в крепость, найти его и вывести через подземный ход — хотя бы так.

Перс смотрел на говорящего эти слова человека, недоуменно моргая глазами.

— Если бы можно было это сделать — это было бы величайшее из деяний. Но разве это возможно?

— Мы как раз собирались этим заняться. Правда, мы ничего не знали о заложнике и о ключах от вашего царства. У нас была иная цель. Ключи от вашего царства нас не особенно интересуют. Однако мы можем объединить усилия.

И к молчаливому изумлению своих друзей, а также к сосредоточенном восторгу пленников он быстро изложил ранее составленный план и спросил их, что они о нем думают. Как ни странно, растерявшись слегка, они не думали ничего. Они думали, что он выглядит несколько необычным, но никаких конкретных препятствий к его исполнению, кроме количества нападающих, не видели.

9

— Ну что же, это лучше, чем сидеть сложа руки. Сегодня же мы попробуем осуществить его — или погибнем. Вы готовы погибнуть за тайное сердце своего царства?

— О да!

— Так вперед!

— Что же нам делать?

— Ехать в крепость. Вы же ехали туда?

— Да. И перед вами они откроют ворота? Сегодня вы намеревались ночевать внутри?

— О нет, едва ли они впустили бы нас. Да и сами мы никогда не входили… Туда въезжает только телега.

— Как они негостеприимны. Но хотя бы крестьян этих они впускают?

— Да, они же телегу везут.

— Ну что же. Тогда придется отправить туда только телегу.

— Кто же подаст сигнал?

— Тот, кто поедет с нею.

— Ты предлагаешь кому-то спрятаться в телеге? Но они сразу разберут всю поклажу и обнаружат его.

— Нет, я предлагаю подменить крестьян на кого-то из нас.

— Кто же готов на такой подвиг?

Но, когда на этот призыв все разбойники шумно шагнули вперед, Сариэ поднял руку, небрежным жестом остановив их.

— Нет, нет. Это должен быть кто-то, кто похож на местного жителя, кто говорит на местном языке и кто сойдет на вид за крестьянина.

— Кто же это?

— Как думаешь, — спросил Сариэ перса, — я сгожусь на эту роль?

— Ты слишком странен. Мне трудно понять, кто ты. Хотя за местного жителя тебя принять было бы можно.

— Ну что же, я попробую быть попроще, — отозвался Сариэ. — Эй, старик, — повернулся он к вознице.

Он предложил крестьянам поменяться одеждой. Те смотрели и ничего не понимали, тем более что их держали пока что связанными на земле, но предложению обрадовались.

Сариэ надел простую рубаху, взъерошил волосы, вывалял их в пыли, испачкав руки и лицо черными разводами.

— Теперь как?

— Теперь… Должно быть, да.

— Возчиков-то они не убивают, надеюсь, выпускают назад?

— Да, конечно, что им до крестьян? Их там даже кормят. Те, хоть и боятся, а возвращаются довольными.

— Вот и хорошо.

— Но ты не можешь ехать туда один, — сказал Гермоген. — Я должен идти с тобой!

— С твоим-то лицом и статью?..

— Мало ли кто теперь может быть у здешних правителей на службе?

— О да, но все же не в роли погонщика.

— Но ты не можешь ехать туда один!

— Я поеду с ним! — произнес старый перс.

— Ты?

— О да. Дайте мне вторую крестьянскую рубаху. Думаю, я достаточно тщедушен уже, чтоб сойти за нищего старика…

— Хорошо, перс, едем вместе, — сказал Сариэ, посмотрев на его жалкий и убогий вид в новом платье. — Сопроводите нас, как и положено, — приказал Сариэ бывшим пленникам.

— Но… — возразили его друзья-разбойники. — Ты веришь им?

— Да, эти люди знают, на что идут. И знают, что обретают и что теряют. Посмотрите в их глаза — они горят не меньшим огнем, чем ваши собственные. А если уж благородный перс переодевается в нищенское платье — значит, порыв его искренен. Они сопроводят нас и вернутся. И помните — на сегодня мы союзники. В крепости же нас будет пятнадцать, за что бы они ни дрались, они готовы за это погибнуть, а пятнадцать — это лучше, чем десять.

— Сариэ, мы сделаем так, как ты говоришь — просто потому, что это единственное, что, кажется, можно сделать.

— Ночью ждите моего сигнала.

— Сариэ, там есть этот ход?

— Абсолютно точно.

— Но если ты его не найдешь?

— Не найду?

— Да. Если сигнала не будет?

— Ждите до утра. Попробую вернуться.

— Но если ты не вернешься?

— Если не вернусь?.. — Сариэ улыбнулся и помолчал. — Вот что: ждите моего сигнала сегодня ночью. Я подам его. Да, захватите с собою мое оружие. И… отпустите моего коня.

Он помолчал чуть-чуть, желая обернуться как будто, чтобы взглянуть на стоящее поодаль животное, но не стал этого делать, только улыбнулся еще яснее, чем прежде, махнул рукою и сказал:

— До встречи… Джермуен!

Потом уже подошел к телеге и обратился к старику-персу:

— Ты выглядишь слишком умудренным. Впрочем… это не возбраняется старику.

Он опустил голову, закрыл лицо руками на пару секунд, а когда отнял руки вновь, поглядел на них на всех таким отсутствующим и бездумным взглядом, что в нем трудно было узнать прежнего человека, которого они видели. Такое странное было преображение, что казалось, даже слов говорить глядящему на них больше не имело смысла — едва ли поймет. Так что вытащенная обратно на дорогу арба в сопровождении двух бедно одетых и хилых на вид людей, одного старика-возницы и второго — помоложе, подталкивающего по камням ход ее сзади, тронулась в путь, а всадники направились за нею в отдалении.

Прячась среди деревьев, разбойники сопроводили их до того самого места, где дорога выворачивала к крепости. И после долго смотрели, как удаляется телега по направлению к мрачному каменному силуэту, а двое маленьких людей идут рядом с нею, идут прямо к самому жерлу ее огромных ворот. Всадники продвигались в отдалении. Они остановились у основания горы и только один из них, вероятно, с письмом, поднялся вверх. Ворота медленно открылись, мост опустился, стража вышла наружу, взяла письмо, оглядела приезжих, отправила всадника назад и пропустила арбу внутрь. Ворота закрылись, мост поднялся, и крепость продолжила стоять так же безмолвно и неподвижно, как прежде. Только маленьких людей больше не было на дороге, и ничто не напоминало об их существовании.