Очерки истории Ларес

IV. Битва

1

Проводив их взглядами и сжав кулаки, разбойники отправились от дороги прочь к условленному месту — тому самому, где они останавливались прежде, напротив высокого утеса на том берегу. Через некоторое время всадники присоединились к ним. Они проехали трусцой до поворота дороги и свернули в лес, чтобы найти своих новых товарищей, и молча спешились. Теперь, когда этот уверенный и безумный человек с блуждающей улыбкой на потрескавшихся губах, который объединил их вдруг в общем порыве, оставил их, они выглядели несколько неловко и озабоченно. Можно было вспомнить наконец о том, что недавно еще они столкнулись как противники, разбойники и их пленники, и даже говорить между собою им было трудно, ведь языков друг друга они почти не знали, да и о чем было говорить… И все же они собрались вместе, молча предложили друг другу свои запасы и стали ждать. Крестьяне, оставшиеся с ними, перекусив на славу, чувствовали заинтересованность в происходящем и не собирались никуда сбегать.

Гермоген нервно взглядывал в сторону крепости.

— Странно, как легко все он описал… — пробормотал кто-то, обращаясь к нему. — Думаешь, в этом нет обмана, они нас не подведут?

— Я не знаю! — огрызнулся он резко и раздраженно.

Он встал и сделал несколько шагов вдоль их расположения. Потом взглянул на черного коня, того самого, благодаря которому произошло их знакомство с Сариэ. Коня они привели сюда, хотя идти он не особенно не хотел. Не хотел, но и не сопротивлялся, а теперь стоял и не двигался. Кто был человек, прискакавший к ним на этом коне? Кто был этот странный человек? Слишком много он делал странного, словно призрак, явившись из ниоткуда. Мог ли он быть ненадежным? Мог ли его план провалиться? И главное — почему они все ему так мгновенно поверили?

Теперь он исчез за воротами страшной крепости. Еще утром им казалось самым важным дождаться телеги, и вот уже он исчез за воротами крепости… И словно то, что неожиданно воспламенило их, что заставило их забыться, пропало. План, который он предложил, был неосуществимым. Это было очевидно. Но он скрылся за воротами крепости. Скрылся навеки? Или он все же вернется? Не найдет тайного хода и вернется к ним?.. Все это казалось немыслимым. Мыслимо было лишь то, что он скрылся — этот человек с блуждающей улыбкой и смертельной раной на голове.

Это они ранили его. И вдруг он взялся помочь им. Может быть, он явился отомстить им? Заманить в ловушку? Мертвец на черном коне… Впрочем… Теперь было уже все равно. Все, что занимало Гермогена сейчас, — это то, что он скрылся за воротами крепости и едва ли когда-либо появится вновь. Кто он был? Они приняли его за перса, а он сказал, что его волосы белы, как песок. Он сказал, что он такого же, как они, рода. И еще он сказал, что единственным способом взять неприступную крепость было найти того, кто умеет брать неприступные крепости. Они неправильно поступали, что не искали его. А после — сам предложил им план. Предложил неосуществимый план — и исчез за ее воротами. А они поверили ему…

Гермоген подошел к коню. Да, он ведь просил отпустить коня… Гермоген протянул к нему руку, коснулся упряжи и хотел снять ее. Но в этот момент животное вскинуло голову, взвилось на дыбы, заржало громко, повернулось — и умчалось прочь. И больше уже не появлялось. Конь тоже исчез.

Минуты тянулись за минутами, часы за часами. Бесконечно долго. Они приготовили оружие, они надели доспехи — все, что у них были. Они стояли и ждали. Ждали неведомо чего. Они сжимали кулаки, и сжимали зубы, и смотрели на крепость. Они верили, всецело верили, что разорят ее сегодня, что отомстят своим гонителям, что убьют их всех. Единственное, во что они не верили — это в то, что, когда стемнеет, они увидят на противоположном берегу вспышку света и это будет сигнал к тому, чтобы начинать наступление и вступать в бой…

2

Но уже темнело. Темнело, и наконец стемнело. Непроглядная тень распространилась по противоположному берегу. Настала ночь. Впереди было совсем черно. И стена утеса была совершенно глухой. Она возвышалась прямо перед ними — на слишком уж большим расстоянии от крепости, каменная груда которой едва угадывалась вдали.

Но Гермоген вдруг поймал себя на том, что его беспокоило не это. Одна только мысль занимала его: лишь бы этот человек вернулся. Неужели он так тронул его, так захватил его, этот безу-

мец? Зачем он, смертельно раненый, придумал весь этот чудовищный план? Помочь им — или погубить их? А что, если наоборот, это они со своим порывом напасть на мрачную крепость погубили его? Что он сможет сделать там со своим странным видом и замазанными черным волосами… Может быть, это было просто предсмертным бредом его раненого мозга, в котором они не смогли найти противоречий именно потому, что все это с самого начала был бред? Безумцы бывают на редкость убедительны.

Он смотрел в темноту. Кто-то вздохнул рядом с ним.

— Луна скоро уже взойдет, а сигнала все нет…

Гермоген вздрогнул и обернулся: этого еще не хватало для его и так взбудораженного сознания. Ему хотелось закричать:

«А чего вы ждали?! Чего вы ждали?!»

— Ах! — вдруг вскрикнул кто-то.

— Что?

— Там, там, смотри!

— Что?!

— Смотри! Там! Я видел!

Скала была темна, темна, как прежде, потом вдруг, почти в центре, чуть ближе к дороге… что-то блеснуло, какой-то слабый отсвет. Или, может быть, это в глазах мерцало от напряженного вглядывания во тьму? Но наконец — о чудо, яркая точка огня засветилась, застыв на месте.

— Неужели?!

Это был сигнал, обещанный сигнал! То самое, чего они не решались ждать. И что бы он ни означал, он развеивал все сомнения.

Теперь нужно было действовать. Сосредоточенно, бесшумно и стремительно они направились в темноту, покидая в лесу перепуганных быстротою событий возчиков и лошадей. Лошадей они подарили крестьянам: они не надеялись вернуться.

Достигнув другого берега, они все еще видели слабый отсвет огня и, к своему удивлению, на скале под ним нащупали свисающую веревку, опущенную в помощь для их незрячего подъема. А вскоре увидели и спокойно глядящее им навстречу чуть улыбающееся лицо Сариэ.

— Ну что же, наш план близок к осуществлению. Хотя я не справился бы один — хорошо, что перс отправился со мной. Увы, он пожертвовал собою за то, чтобы я мог незаметно войти в этот проход, ибо проход они охраняли. И все же мы уже у цели. Их не так уж много, и все ключи от дверей их темниц — при мне. Едва ли кто-то из нас уцелеет, но мы уничтожим все, что там есть. Где мое оружие? Да, вот оно. Друзья — вперед!

Как уверенно, как просто, как… знакомо… С легкими сердцами и воодушевленными взглядами, хоть и скрытые мраком, они двигались по узкому подземелью на свой самый последний и самый важный бой.

3

Взошедшее солнце застало крепость в огне, так что трепетные лучи бесполезно согревали уже хрустящий от жара воздух. Черные клубы дыма, рухнувшие перекрытия, выломанные, распахнутые настежь двери темниц, кованой тяжестью которых теперь пытался играть, забавляясь и разнося шипучий огонь, налетевший к утру откуда-то порывистый ветер, а более всего — груды тел, вооруженных или едва прикрытых, корчащихся на земле, подтверждали, что напавшие уже достигли цели, а несмолкающие лязг и крик говорили им — каждому, кто способен был слышать, хотя они давно уже не видели друг друга, — что не все еще убиты. Только теперь защитники могли понять, что перед ними не войско, но они сражались, как войско. Всю ночь они резали и жгли, скрываясь и появляясь, проносясь вдоль стен и по подземельям, срывая замки и вытаскивая из каменных могил тех несчастных, что, освободившись от оков, если не падали замертво, то хватались за оружие, срывая его с поверженных тел их врагов, и в безумии страсти кидались против своих яростных мучителей, добавляя отчаянных сил небольшому и редеющему отряду. Здесь едва ли были уже их соотечественники: это были люди каких-то варварских диких народов, но, обуянные одним порывом, они кидались вместе с ними на хозяев злосчастной темницы. Какой-то скиф, вырвавшись с воплем, увидел солдата, поднявшего с земли дорогую фигурную саблю, и, крикнув что-то, в чем можно было угадать: «Мой меч!» — набросившись с размаху, задушил его голыми руками, чтобы после, потрясая высоко и победно над головою обретенным оружием, ринуться в бой.

Так что теперь в беспомощном утреннем свете бывший предводитель этой стремительной атаки, уже давно потеряв из виду свой отряд и даже не зная, уцелел ли кто-нибудь из него, — но точно зная, что все еще есть кому сражаться, — и сам еще живой и еще сражающийся, с покрытым потом и гарью лицом и темными кудрями, разметавшимися из-под неплотно держащегося на голове чужого шлема, сдернутого с кого-то из отступающих противников, чтоб защититься от летящих стрел и обломков, а теперь нещадно давившего налившуюся кровью рану на его голове, пробирался, ступая по трупам, к основанию высокой башни. На длинной лестнице появилось несколько фигур, они ринулись вперед, повалив на землю кого-то из бывших узников. Подлетев сбоку, он снес голову одному из нападавших и вскочил на ступени. Но сверху бежало больше свежих, новых, в сверкающих серебром, еще не испачканных битвой доспехах, так что, прижавшись спиною к стене, он едва мог бы им сопротивляться, но тот скиф с мечом вдруг возник из дыма, принесенного ветром, могучим и отчаянным движением пронзил одного, другого, третьего — и после сам упал, пронзенный. Вместе с соратником, оправившимся от нападения, хоть и едва держащимся на ногах, Сариэ отбивался от оставшихся, и вот один, и другой упали, и еще с двоими его друг сцепился в смертельной схватке, скатившись по ступеням и там исчезнув за обломками, телами и дымом. Сариэ же поднялся выше и ударил еще и еще раз, оттолкнув и обогнав их, но что-то тупо вонзилось в его плечо, а дрогнувший меч со звоном бесполезно ударился о стену и отлетел из ослабевшей руки куда-то далеко, скрывшись внизу. Сознание помутилось на мгновение, но вновь вернулось. Отскочив, он нащупал какую-то балку и, развернув ее резко, спихнул ею бегущих. Он обернулся в поисках нового оружия — его не было, но дым на счастье закрыл на мгновенье противников друг от друга. Едва отмахиваясь от едкой, хлестнувшей в лицо гари, он увидел в разметанных порывом ветра клубах, что скиф, истекая кровью, поднимался и протягивал вверх фигурную рукоять, зажав лезвие в окровавленной ладони. И тут же все скрылось вновь, но он уже схватил оружие левой рукою, услышав лишь звук упавшего назад тела, и продолжил бой. Стрела за стрелою просвистели мимо. Из высокого окна стрелок глядел сверкающим взглядом. Сариэ вновь прижался к стене, скрываясь от его ударов, но поднимаясь все выше. Еще десяток закованных в железо и скрытых тяжелыми щитами фигур скатывался, как лавина, навстречу. Он приготовился к сражению, однако вдруг показалось, что им недосуг было с ним сражаться. Они бежали вниз, едва махнув в его сторону оружием, словно пытаясь пресечь его возможное нападение либо прибить его на всякий случай. Поскольку он не имел уже сил нападать, но все же против этого взмаха устоял, они просто ринулись дальше. Он спихнул ногою вслед им какой-то чан или камень, загромыхавший по ступеням, и обрушил кусок поломанной загородки, опоясывающей приподнятую каменную площадку. Но они уже скрылись в дыму и в нарастающем шуме где-то внизу. Однако стрелы по-прежнему летели с короткими перерывами одна за одной. Все же больше им не удавалось его задеть, хотя они почти прорезали ткань его одежды. Окно было сбоку, видимо, стрелку было его не достать из своего укрытия. Дождавшись одного из этих перерывов, Сариэ подскочил к бойнице — стрелок выпрямился, вскрикнул и исчез, лук зазвенел, кружась по полу.

Соскользнув с парапета вниз, Сариэ очутился на плоской крытой площадке на самой вершине башни. Какая-то дверь была перед ним — и уже почти по привычке он сбил засов. И в этот же момент с другой стороны или откуда-то сверху на него налетел кто-то с чудовищным оскалом на диком лице и отбросил его в сторону. Он упал назад, снеся остатки перил и ударившись затылком о каменные плиты. Шлем слетел с его головы. Из раны выступила густая горячая масса и обожгла шею. Мир покачнулся, закружился и полетел прочь. Не в силах пошевелиться и даже подумать о чем-либо, несколько мгновений он был во власти этого чудища, уже воздевшего над ним свою сталь. Он не знал, как долго это могло продолжаться, быть может, всего только долю секунды. Но вдруг дверь отворилась, и в ней показался смертельно худой, огромного роста старик, с каким-то безумным взглядом, белою шевелюрой и белою же ниспадающей вниз бородой. Он подошел сзади и сжал железною хваткой, столь неожиданной в этом немощном теле, плечи нападающего, лицо которого исказилось, а оружие выпало. И тогда, почти лишенного сопротивления, белый старик уволок его за собой в открывшийся проем. Последовал короткий вопль, шум падения, потом глухой тяжелый удар. И после еще какой-то тягучий пронзительный крик, как будто жалобный зов, раздался из глубины.

Израненный, изможденный, но все еще живой, Сариэ, наконец, смог подняться, шатаясь, и встал, сжимая меч и готовый к новой атаке, но никто уже не бежал ему навстречу. Ветер выл вверху, дым опять окутал все, а когда он отхлынул, белый старик снова стоял на пороге.

— О, благодарю, отец, ты спас меня… — попробовал пробормотать Сариэ, но понял, что едва ли хоть звук вылетел из его уст.

Старик лишь прошаркал мимо какою-то деревянной походкой и, глядя перед собою невидящими глазами, пошел по лестнице вниз.

4

Казалось, с тем последним жалобным криком, пролетевшим над крепостью, как вестник смерти, все вдруг стихло. Бой, продолжавшийся всю ночь и все утро, закончился до неожиданности мгновенно. Только огонь еще трещал, и густые клубы поднимались вверх, и то ли небо темнело от них, то ли они сами сливались с темными краями наступающих с горизонта туч. Но бой закончился, должно быть, оттого что некому было больше биться.

Сариэ огляделся. Сейчас с вершины башни среди дыма ему хорошо было видно просторную четырехугольную площадь внизу, заваленную окровавленными телами. Внутренние стены и навесы, идущие вдоль нее, были почти разрушены. Потом он увидел ворота. Ворота шатались на ослабевших петлях, они были открыты, а мост был опущен. Это было странно: кто открыл ворота? Кто опустил мост? Едва ли защитники крепости стали бы делать это вместо того, чтобы защищаться. Или они хотели бежать? С башни они устремлялись куда-то, они хотели бежать — смогли ли они? Может быть, они хотели увезти что-то? Удалось ли им это увезти? Впрочем, главное — ворота были открыты, они шатались на ослабевших петлях, и никто их не охранял… Крепость была уничтожена, разорена, больше никто не защищал ее, больше никого здесь вовсе не было.

Что-то загрохотало вдали, сверкнуло слабо, вновь порыв налетел, и несколько крупных капель разбилось о землю. И в этот момент он еще раз увидел старика, который шел среди бездвижных тел к этим воротам на дорогу, откуда надвигался дождь. Сариэ хотел догнать его, но, когда он на подкашивающихся ногах, хватаясь за стену, чтоб не упасть, смог добраться до основания башни — того уже не было видно. А капли были все чаще — и вот уже дождь лил стеною, не прекращаясь, сверкая, шумя, и он один, последний оставшийся воин, стоял, едва в силах противостоять нахлынувшему потоку, опустив меч и подставив струям изможденное лицо. Что-то серое, потом черное — гуще и гуще заливало глаза, сознание то уходило, то вновь возвращалось. Он уронил меч и хотел поднять руки, но не смог пошевелить одною — и теперь только понял, что длинная стрела, глубоко вошедшая внутрь, все еще торчала из его плеча. Он схватил ее другою здоровой рукой и выдернул прочь. Горячая алая кровь заструилась по его телу, перемешиваясь с холодною водою и черной жижей. Он смог наконец с трудом стянуть с себя железо ненадежных доспехов, давившее грудь, и прижать руки к лицу. Стена воды обрушивалась на него и на все окружающее пространство, чистая и сверкающая, смывая всю гарь, и всю грязь, и всю кровь, и унося их куда-то прочь. Да, она, кажется, была готова вымыть тщательно не только всю смолу из его спутанных волос, но и всю кровь из убитых тел, не оставить ничего лишнего, ничего запятнанного страстями, ничего живого — лишь первозданный прозрачный прекрасный холодный мир, каким он был до тех пор, пока его не коснулась рука человека. Вода наполняла все и текла ручьями, плескалась с грохотом и звоном — и, кроме этого шума струй, не было слышно ни звука.

Но он был здесь, все еще был здесь и смотрел на эту воду. Неужели он остался один, один уцелел в этой битве? Дождь слабел, взлетая и чуть серебрясь. Нет, кто-то шел, ковыляя, падая и поднимаясь вновь, среди потоков воды к нему. Ветер стих, но вода все лилась и лилась, теперь уже не шумя, но, скорее, переливчато звеня, и уже совсем прозрачная текла по его щекам, и плечам, и груди. Светлые, умытые дождем пряди струились вдоль его лица вместе с быстро бегущей водой.

Спотыкающаяся фигура приближалась, шатаясь. Это был Гермоген: он опирался на обломок копья, который только и позволял ему не упасть, и, то ли корчась, то ли смеясь, он поднял и протянул вперед руку.

— Это ты, царь! Значит, это все-таки ты!.. — он откидывал голову, словно задыхаясь. — Неужели ты?.. Какая шальная мысль была… Но этот твой конь… О! Человек, который может взять любую крепость… Ты сказал, что мы должны были искать его… Мы не искали тебя — нет… Мы не смели искать тебя! Неужели ты сам нашел нас, чтобы нам помочь? — он застонал, оседая. — Но я знал — я всегда это знал — что ты нас — что ты нас… не оставишь…

Он упал и замер на земле.

Сариэ подошел к нему. Дождь хлестал по распростертому телу. Все были мертвы, все. Он стоял здесь один, один полководец на поле боя, нет, бойни, отвратительной, жуткой. Но они взяли ее, эту неприступную крепость, разрушили, сожгли — зачем? Теперь она казалась уже почти хрупкой перед их ничтожным отрядом. Все умерли — только он остался — один?.. Смертельно раненый еще до битвы. С проломленной головой и пробитым плечом, он все еще способен был стоять на ногах. Зачем это было нужно, почему он не умер, как все? Он опустился на землю и растянулся неподвижно под тонкими частыми нитями струй рядом со всеми остальными омываемыми водой телами.

5

Когда он очнулся, мертвенная тишина поразила его. Дождь прекратился, но все вокруг еще было залито водою, и одежда его была мокра насквозь. Шуршание мелких камушков, потревоженных его движеньем, отдалось эхом в безжизненных стенах. Он заметил, что раненая рука отнялась и онемела. Но встал, посмотрел вокруг себя: никого, ни тела, ни звука, только сломанное оружие, пустые доспехи да кое-где еще не смытые бурые разводы. Он пошел — нет, почти побежал, насколько вообще мог бежать, он обежал все — никого. Все исчезли. Все до одного. Он был совершенно один в разоренной крепости. Трудно было поверить, что недавно здесь гремела битва. А возможно, это был сон? По одежде все еще растекалась кровь. Он сделал еще несколько шагов, и тогда увидел меч с резной рукояткой, теперь бесцельно валяющийся на земле, тот самый спасительный меч, что протянул ему, встав из дыма, умирающий скиф. Он подобрал его, почти не в силах поднять, и хотел было уже медленно брести, волоча его со скрежетом за собою, ко все еще открытым воротам, как вдруг услышал откуда-то сверху почти отчетливый глухой звук, напоминающий стон.

Этот стон остановил его. Остановил среди безжизненного запустения. Нет, кто-то остался здесь, кто-то еще живой, кроме него одного.

Стон доносился сверху, со стороны башни, той башни, где оскаленный воин едва не одолел его, из которой вышел белый старик, чтоб зачем-то спасти его, и удалиться прочь. Сариэ поднялся вновь по ее ступеням. И, покуда он шел, стон повторился еще и еще раз, громче и громче, отчаянней и отчаянней.

6

Стон доносился из дверного проема, вздымаясь вверх, словно из колодца. Там было темно, и темнота уходила вглубь. Однако, свет еще не поднявшегося высоко и стоявшего как раз напротив этого черного зева солнца, прорвавшийся среди туч, направлял себя прямо туда, в эту черную дыру, и выхватывал из темноты длинный бледный прямоугольник, в котором, придавленное каменной плитой, шевелилось какое-то существо. На мгновение Сариэ загородил своей фигурой этот свет, и колодец вновь погрузился во тьму. Но он вошел, спустился по крутой лестнице вниз и склонился, чтоб разглядеть лежащего, к этому прямоугольнику света, так что профиль его и мокрые пряди волос сверкнули на солнце.

Огромный кусок камня, неизвестно откуда выломанный, раздавливал живот и ноги человека, сейчас отчаянно скребущего пол окровавленными и теперь уже бессильными пальцами. Глаза его, едва не выкатывающиеся из глазниц, были полны мольбы, а на губах выступала пена. Уже не стон, но, скорее, сдавленный хрип выходил из его уст.

Однако, едва лишь его взгляд остановился на выхваченном светом профиле, как губы сжались, глаза потемнели, а хрип утих. Вероятно, несмотря на страдание, этот человек еще не утратил сознания и узнал того, кто пришел, привлеченный его зовом.

Сариэ посмотрел на лежащего с равнодушным любопытством.

— А, это ты, Бэсс… — произнес он почти разочарованно.

На некоторое время воцарилась мертвая тишина. Взгляд лежащего застыл, вперившись в склоненное к нему лицо с мрачной сосредоточенностью. Только серый тонкий пузырь надувался в окровавленном углу губ, лопался и давал место другому.

— Все кончено, — сказал Сариэ. — Все убиты.

Вновь повисло долгое молчание. Потом губы страдальца вздрогнули, чуть исказились, словно бы в злорадной усмешке, а после исторгли из себя невнятное бульканье, сквозь которое наконец прорвался со свистом змеиный шепот:

— Тебе удалось уничтожить меня. Но нескоро же…

— Нескоро? Да, дней пять минуло с того времени, как я впервые в жизни увидел твою крепость, и месяца не прошло с тех пор, как я впервые о ней услышал…

— И двадцать лет с тех пор, как ты покинул царство. Царство, с которым ты не смог совладать. Не говори мне, что ты не искал, как его вернуть.

— Я не искал… Но и ты им не владеешь — как бы ты мог мне помочь?

— О, ты хотел найти тайный ключ. Как и я хотел. Но ключ потерян. Он никому его не отдаст. Он больше сам не владеет им. Он не владеет даже собой. Боги забрали свой дар. Эта земля проклята, она никому больше не будет принадлежать.

— Что толку от ключа, если тот, кто владел им, не смог им воспользоваться? Царства завоевываются оружием, Бэсс, оружием и силой, а не тайной… Ты не смог завоевать его оружием, но смог лишь двадцать лет удерживать у себя ненужную тебе тайну, считая, что тем самым ты грозишь всему миру.

— Ты завоевал царство, но тоже не смог удержать его.

— Я не смог удержать его? Скорее, я не смог удержать себя в нем. Хотя, может быть, ключ мне бы в этом помог. И именно поэтому я его не искал. Не хочу удерживать себя…

— Но я знал, что ты рано или поздно придешь. И я знал, что не смогу противостоять тебе силой. Я хотел взять тебя хитростью. Я выслеживал тебя, я разослал соглядатаев, я приказал всем, кто меня страшился, выследить тебя и доставить тебя ко мне. Но увы, ты перехитрил меня. А я не смог заполучить даже твоего змееныша. Он ускользнул от меня, кто-то украл его. Так что, если ты искал его — знай, его здесь нет, я не смог его найти.

— Змееныша? О чем ты говоришь? Я не понимаю тебя.

— Твоего сынка, которого они хотели сделать царем. Ничтожное существо, тщедушный отпрыск, которому лучше было не рождаться на свет.

— У меня есть сын, Бэсс? Я не знал.

— Как же, твой сын с этой глупой дикаркой Роксаной. Она тоже хотела царства. Какие жалкие потуги. Никому оно не достанется. Этим щенком, который сам не знает, кто он, хотели воспользоваться, чтобы заполучить его. Но никому ничего не досталось. Даже он. Он исчез. Теперь за ним охотятся по всем землям. Но, может быть, те, у кого на его счет более темные замыслы, завладели им. Тогда у них будет сила разрушить весь мир, и ты не сможешь с этим ничего сделать, тебе придется покориться.

— Ну что же, посмотрим… Однако, пока твои собственные темные замыслы мало оправдывают себя. Никто не боялся тебя особо, никто не собирался тебе подчиняться. Твоего последнего осведомителя зарезали по дороге к тебе, и думаю, это сделал правитель, которого ты считал пребывающим в страхе. Полагаю, он сделал это не из любви ко мне, а на всякий случай. Никому не было дела до тебя, Бэсс. Никому, кроме маленькой шайки разбойников, которую я нечаянно встретил с полмесяца назад, путешествуя без особой цели и случайно оказавшись в этих местах. Они даже не знали, кто я и откуда. Но им не давала покоя твоя крепость. Они хотели разгромить ее. Задача показалась мне занятной, и я помог с ее осуществлением. Нас было десять, и еще пятеро персов, которые везли к тебе какую-то дань. Они немедленно встали на нашу сторону — на сторону десятерых разбойников против всей твоей крепости. И вот крепости больше нет. Не я уничтожил тебя — ты сам уничтожил себя: заперся в крепостце на краю мира и изливал свою ненависть на кучку несчастных. Твоя вера в свою власть и силу смехотворна. Просто мы были первыми, у кого до тебя вдруг появилось дело. И ты не смог нам сопротивляться.

Бэсс лежал и молчал, сведенные пальцы были неподвижны, взгляд заволакивал туман, кровь тонкой струйкой текла изо рта, а пузырьки в углу губ надувались и лопались все чаще.

Сариэ поднялся и провел рукой по камню.

— Камень слишком тяжелый, а я ранен. Мне его не сдвинуть, — сказал он.

Бэсс молчал.

— Этот старик был силен. И, наверное, ты ему порядком надоел.

Бэсс молчал.

— Кто это был?

Бэсс молчал.

Сариэ пожал плечами и сделал шаг прочь.

— Ну что же, счастливо оставаться, — произнес он. — Тебе не повредит тут побыть немного одному. Думаю, еще два-три часа, и ты испустишь дух.

И он направился к проему. Но, когда его силуэт уже опять встал напротив света, тихий шорох и слабый стон вновь раздались сзади и остановили его.

Сариэ обернулся. Во взгляде, устремленном на него, снова медленно рождалась мольба.

— Кто это был? — повторил Сариэ свой вопрос. — Избавление в обмен на небольшое потворство моему любопытству. Так немного. Соглашайся. Выгодный обмен. Мне бы надо было все же тебя оставить умирать в одиночестве за все, что ты сделал.

Бэсс еще помолчал. Потом вымолвил:

— Я скажу.

И спустя еще какое-то время ответил:

— Дарий.

— Ясно. Вот, значит, как ты обходишься со своим царем. Сначала просто убил, а теперь… Сколько же ты его здесь держал? И как же ты ненавидел его… Значит, его даже больше, чем меня?

— Да.

— Зря. Если бы однажды ты встал на его сторону против меня — теперь, может, царствовал бы в золотых хоромах. Однако нет, ты не хотел бы получить власть в дар, в благодарность, ты хотел бы отнять ее и присвоить. Понимаю тебя! Но ты промелочился: не того ненавидел, не тому завидовал, не за тем подозревал силу. Тайный ключ от царства, дар богов… Знаешь, почему он был мне не нужен? Мне не было нужно царство. Одно маленькое царство на огромной земле… Мне нужен был весь мир, на меньшее я не был согласен. Вы хотели заключить меня в царство, словно в тюрьму? О нет, мне пришлось бежать. Но мир… мир не завоюешь оружием. Можно только двигаться вперед, все дальше и дальше… Словом, тебе стоило встать против меня — погиб бы красиво, а не лежал бы сейчас в собственной темнице, оставленный всеми и придавленный плитою. Но теперь уже, если и встанешь против меня, красиво не погибнешь. А погибнешь все равно. Так что будем друзьями, — сказал Сариэ, подошел к лежащему, поднял меч и, не находя уже сил даже на то, чтобы замахнуться и нанести удар, наклонился и перерезал ему острым лезвием горло.

7

Медленно он спускался вновь по мокрым ступеням. Он уже почти не чувствовал тела, почти не знал, где находится. Разговор с Бэссом, кажется, изъял из него последние остатки жизни. Но что-то еще было в этом разговоре, что-то странное, беспокоящее. Что-то неожиданное. Ах да, сын: Бэсс говорил что-то о его сыне, сыне с Роксаной. Он слышал что-то о нем, но не придал значения. Может, он думал, что там, в прежнем мире, его сын, родившийся позже, чем сам он тот мир покинул, будет править долго и счастливо, так же, как правил он, а может, он вовсе о нем не думал… Однако, значит, он не был счастлив, он был загублен, задушен от рождения, весь мир охотился на него — несчастный мальчик, и правда: зачем он только родился, даже не удостоив ни разу взглядом своего безумного и вечно стремящегося куда-то прочь отца?.. Роксана, быть может, хотела рассказать ему, что ждет ребенка, да, она что-то хотела сказать ему тогда. А он ненавидел ее, полагая отравительницей. Она и оказалась отравительницей, но потом… Роксана… Мысли путались. Неожиданно перед ним встал как воочию, всплыв откуда-то из глубин памяти, ее забытый образ. Так ясно, словно он видел ее совсем недавно. Ее образ — только ее ли? Красивое нежное лицо, огромные черные глаза, это была она, конечно, она очаровала его когда-то. Только она ли это была? Длинные косы исчезли куда-то, теперь это был мальчик. Мальчик! Тае! Так вот кого он ему все это время напоминал! Неужели Тае? Тае, несколько раз повторявший, что он сын великого царя… что его мать была красивой и несчастной и что он не видел своего отца… Тае, за которым охотились неизвестные люди, неизвестные силы, так загадочно привезенный и брошенный в забытом всеми городишке, вечно преследуемый кем-то… Так вот какой подарок Бэсс хотел получить от правителя, а правитель не знал о его значении, но потом узнал? Узнал и не поддался, не стал искать, дал уйти и убил менялу, везущего Бэссу весть о том, что его наконец обнаруживший себя враг уже близко — и одиноко, не ведая ни о чем, сам приближается к раскрытой ловушке? Его хотели выследить, его хотели поймать, все думали о нем и его сыне, а он даже об этом не знал, не знал или почти нарочно не придавал значения, сколько бы знаков ни указывало ему на это… Так Тае — его сын?.. А он оставил его, он не подумал даже о том, чтобы ехать с ним, при всей нежности, которую к нему испытывал. Как странно. Но откуда у его сына такая неодолимая тяга к тому, чтобы резать из дерева фигурки? Как это странно… все же… не царское это дело.

Он медленно шел, шатаясь и волоча за собою меч, медленно шел к воротам, или, может быть, уже прошел сквозь них: он с трудом видел путь. Так что же делать? Догнать этого мальчика, уехавшего с восхищенным скульптором и большим караваном? А он ведь узнал его, вот оно что… не мог не узнать. Узнал и ничего не сказал. Догнать? Они не могли уйти далеко. Догнать, предупредить об опасности… А зачем? И есть ли эта опасность? И не носится ли эта опасность, скорее, рядом с ним самим, раз теперь его все узнали? Догнать?..

Кровь горячим червячком пробиралась по боку. Правая рука неподвижно свисала вдоль тела. Рана на голове раздулась, превратилась в разлом, и сейчас ему казалось, что внутри черепной коробки гуляет ветер, выгоняя оттуда любую возможность мысли. Да, теперь он точно вышел за ворота. Прорывы пропасти под мостом лежали в тумане, а дорога, размытая и темная, струилась вниз. Какое-то черное пятно, прыгая, приближалось издали к нему, становилось все больше и больше. И вот приблизилось. Это был конь! Его конь, не распряженный, с уздою, с попоной и с дорожною сумкой — такой, каким он его оставил.

Он припал к лошадиной шее, прижался к ней, чтобы от этого живого тепла обрести хоть какие-то силы. Потом собрал в руке узду, напряг все, что было в нем еще, и тяжело взобрался на конскую спину. Широкая спина казалась какою-то на редкость удобной и мягкой, словно постель. Он склонил голову к мокрой гриве и закрыл глаза. Вязкие капли крови все еще стекали по безжизненным пальцам вниз. Конь заржал тихонько, повернулся и мягким шагом понес своего уснувшего седока куда-то прочь.