Очерки истории Ларес

I. Лекарь и его родня

1

К вечеру уже он увидел перед собою стены неизвестного далекого города. Ворота были открыты, мрачные стражи стояли возле них, но, как ни странно, пропустили его, не спрашивая, едва лишь, откинув капюшон накидки, он обратился к ним на их языке и сказал, что ищет здесь лекаря. Казалось даже, что они просто пожали плечами: им было все равно, кого пропустить.

Немедля он нашел дом, который ему описали, да ему и указали на него встреченные ред кие жители, хотя тоже устало вздохнув, словно им не хотелось на него указывать, но раз уж он спрашивал, то почему бы и нет.

Дом был окружен высокой оградой, и двери были заперты, но он стучал, покуда кто-то не зашевелился внутри и один косой глаз не появился в щели.

— Мне нужен лекарь! — крикнул он.

— Нет здесь никакого лекаря, — ответили ему.

Но он удержал приоткрытую дверь ногою и просунул в отверстие острие меча. На несколько секунд воцарилось молчание, потом дверь открылась шире и его молча впустили внутрь.

— Что тебе нужно?

— Мой друг умирает. Мне нужен лекарь.

— С чего ты взял, что он здесь есть?

— Я знаю, что он здесь есть.

— А что, если нет?

— Как бы то ни было, я не уйду.

— Говори с хозяином.

Тщедушный человек с округлым брюшком и редкими волосами на словно бы слишком крупной для его тела голове вышел как раз из глубины дома к нему навстречу и уставился узкими темными глазами.

— Кто ты такой? — спросил он.

— Не важно, кто я, мне нужен лекарь, потому что мой друг умирает.

— Нет здесь никакого лекаря.

— Разве ты не меняла?

— Я-то меняла, а лекаря у меня нет.

— Слышал, что есть.

— Откуда слышал?

— Слух ходит.

— Слухи часто ложны.

— Тебе бы было лучше, если бы слухи были верны.

— Отчего же так?

— Оттого что я не уйду.

— Не уйдешь? — человечек осмотрел незнакомца, его коня, меч и закутанное в плащ тело, безжизненно висящее на его руках. — А деньги-то у тебя есть? Без денег что говорить?

— Есть кое-что, что стоит денег.

— Мне деньги нужны, больше ничего не нужно.

— Ты разве не меняла?

— Кто бы я ни был, а без платы что говорить? Что стоит денег — мне не нужно, может, краденое оно, может, ты разбойник. Много вас тут таких.

— Ночлег ты мне и так дашь, потому что ночь и я твой гость.

— А если не дам?

— Придется.

— Что ты без платы приходишь ночью и тело неживое приносишь — что с этим человеком? Может, это чума, а ты мне ее принес в дом? Убирайся быстрее.

— Нет, потому что я уже вошел. А чтобы узнать, что с этим человеком — пришли лекаря, он и скажет. Тебе же спокойнее будет, когда узнаешь, чума это или нет.

Человек оглядел незнакомца еще раз, потом оглядел своих слуг, стоящих позади, оценил, видимо, происходящее, потом слегка улыбнулся бледными губами и сказал:

— Хорошо, есть у меня тут один человек, который, может быть, смыслит в лечении, пришлю его. Пусть посмотрит, чума или нет. Если не чума — оставайся до утра. Но, если хочешь, чтобы он лечил — плати.

— Заплачу, не бойся.

Итак, гостя пропустили на порог и позволили положить больного на пол, хозяин кликнул кого-то и медленно ушел, оставив слуг присматривать за вторгшимся столь бесцеремонно в его дом незнакомцем. Незнакомец этот казался опасным, однако не похоже, чтобы он был настроен слишком воинственно, так что и хозяин, видимо, решил, что лучше ему до времени уступить.

Вскоре он вернулся, а следом за ним раздались какие-то неуверенные странные шаркающие шаги, и появилась понурая косматая фигура. Сариэ слегка вздрогнул при виде этой фигуры, потому что ему показалось, что он вновь лицезрел перед собой человека, оставленного утром в горах — столь полным было сходство. Только разве что одежда была другая, да этот был немного выше ростом и волосы его были с проседью. Вот почему тот так долго мялся и размышлял, говоря о лекаре: должно быть, это был его близкий родственник, может, брат, и он не хотел признаться, что брат его несвободный человек. Возможно, просто боялся. Какая-то печальная драма, вероятно, разыгралась здесь. Однако же, тщедушный меняла показал своему рабу на больного и сказал:

— Посмотри, что там с ним.

И тот молча, едва скользнув взглядом, который казался совершенно отсутствующим и равнодушным, по внимательно созерцающему его незнакомцу, направился к простертому на полу телу и склонился над ним.

Меняла между тем тоже подошел поближе и посмотрел.

— Старик совсем, немудрено что умирает, совсем убогий, где ты нашел его? Или это тебе отец? — проговорил меняла.

— Этот человек не стар, — произнес лекарь, поднял глаза на Сариэ, потом снова взглянул на больного. — Думаю, эти люди одного возраста, а может, он даже моложе.

— Да ну, а что же с ним? Чума?

— Нет, никакой чумы.

— Так чем он болен?

— Грудь у него болит, дыхания не хватает. Он музыкант?

— Да, — ответил Сариэ, замирая.

Врач взял больного за руку.

— Только едва ли его можно вылечить.

— Он умрет? — спросил Сариэ.

— Да, умрет. Он умирает постепенно. Могу сделать лекарство такое, что долго не умрет, но в себя не придет. Могу сделать лекарство такое, что придет в себя на несколько минут или на полчаса — и потом сразу умрет. Но иначе никак. В нем вовсе жизни нет.

— А если умрет — может, после оживет?

— О нет, не он. У него нет для жизни силы, тут осталось на несколько минут, говорю тебе, он совсем слаб. Вот если бы такой, как ты, был болен, то тебя можно было бы и не лечить: все равно оживешь. А в этом человеке жизни на волосок, удивительно, что до сих пор еще теплится.

— Но это, значит, не чума? — спросил меняла.

— Нет.

— Ну что же, нужен тебе все-таки лекарь или нет? — обратился он к Сариэ. — Станешь лечить или так пойдешь? Если так пойдешь, можешь до утра остаться, не прогоню. Потом иди.

— Ты сказал, — промолвил Сариэ тихо, обращаясь к лекарю. — Что можешь сделать лекарство, что очнется на несколько минут…

— Да, могу.

— Сделай.

— Ты хочешь, чтоб он очнулся только затем, чтобы умереть? — пробормотал меняла с искренним удивлением, видимо, не в силах сдержать недоумения перед странностью этого вторгшегося к нему на ночь глядя гостя.

— Я должен с ним попрощаться…

— Хорошо, я приготовлю лекарство.

— Ага, — откликнулся меняла спокойнее. — Но тогда плати. Раз хочешь лечения.

— Я заплачу.

Он медленно опустился на пол рядом с больным, открыл свой кожаный дорожный мешок, порылся на его дне, нащупал что-то и извлек, зажав ладонь, потом поднял на менялу глаза, раскрыл ладонь и протянул ему монету. Маленькую, темную, но чуть поблескивающую при тусклом свете светильника.

— Это что?

— Возьми, — сказал Сариэ. — Дай нам на ночь теплый угол и постели, чтобы отдохнуть с дороги. И также накорми лошадь.

— Что это за монета?

— Это не здешняя, это из Эргинии, таких не делают уже, это старая золотая монета.

— Она маленькая совсем, — сказал меняла, покрутив монету в пальцах и вглядевшись в нее с каким-то неясным равнодушным интересом.

— Но за ночлег хватит?

— За ночлег хватит и за осмотр, а на лечение надо больше.

— Завтра получишь больше.

— Хорошо, я велю слугам постелить вам и пусть тебя накормят. А как будет еще плата — будет и лечение.

— Да будет так.

2

Хозяин и раб удалились, так же медленно, идя один за другим, как вошли. Гостя отвели в маленькую комнатушку вроде чулана, там на лежанку положили больного, а ему самому постелили на полу и принесли плошку с какою-то едою и ковш воды. Воды он выпил и умыл лицо, а на еду взглянул, но есть не стал. Посмотрел на больного друга издали, но даже не приблизился, опустился на покрывало и замер в изнеможении. Только перед тем, как уснуть, поймал на себе еще какой-то взгляд, мгновенный и недобрый, упавший сквозь щель и тут же исчезнувший.

Наутро он вывел со двора лошадь и отправился искать, где можно продать ее, да и все, что у него было, потому что, пожалуй, ничего уже больше ему было не нужно: и нож с витой ручкой, и лук, и стрелы, и цветной шарф, оставшийся от скотоводов из шатров, легкий и тонкий, и пару каких-то еще вещиц, сохраненных на память, и холщовую сумку — какой в этом был прок? Вернулся и положил перед менялой связку монет. Тот посмотрел на него внимательно и долго, оценивающим взглядом, как будто хотел понять, есть ли у этого человека еще что-то, что бы он мог отдать, потом кивнул и позвал лекаря. Снова шаркающие шаги раздались, на удивление быстро, как будто он только и ждал. Сариэ отошел в сторону и сел на пол. Положив перед собою флейты и свой меч.

Меняла скользнул по этому быстрым взглядом, прищурился, качнул головою и произнес:

— Наш гость заплатил мне, можешь готовить лекарство.

— Я уже принес его, — бесстрастно ответил лекарь, продвигаясь к больному.

Его хозяин поднял голову, кажется, сверкнул взглядом гневно, но наткнулся на ответный хмурый взгляд своего раба и опустил глаза.

Странные у них были отношения. Хоть лекарь и ходил за ним рабски понуро, тот словно бы его боялся. Странный был человек этот лекарь. Как мог он, едва взглянув, не только определить возраст больного, но еще и понять, что он музыкант? Неясно. И если он был так умен, то можно было верить и в то, что он сделает, как пообещал, а что нет иного пути, было и само уже понятно… Но, если он был так умен, отчего живет здесь рабом в доме этого человека, который его боится? В то время как брат его, или кем бы он мог ему приходится, где-то вдали от города ютится в скале, но на свободе? Или те люди и сами рабы, потому и живут так далеко и уныло и все-таки никуда не уходят?..

Сариэ сидел, не шевелясь, и смотрел, как лекарь вливает осторожно в рот больного лекарство.

— Он без сознания будет еще, возможно, день или другой. Пусть пока тихо полежит, а к вечеру можешь вынести его на улицу. Здесь душно слишком, может, это хорошо подействует. Потом дыхание переменится, ты увидишь, тогда мне нужно будет другое лекарство дать. После еще немного поспит и проснется. И сможешь попрощаться.

Лекарь посмотрел на Сариэ с печалью и сочувствием. Нет, он точно не обманывал его. Этому человеку можно было верить… Он посмотрел, поднялся и пошел медленно прочь. Потом обернулся и сказал еще:

— До завтра он точно не очнется, тебе не нужно все это время рядом с ним сидеть.

И ушел.

Странно, почему он сказал так? Сариэ поднял глаза на него и взглянул вслед, но не шевельнулся. Меняла тоже взглянул на него, повел бровью и засеменил прочь. Сариэ остался сидеть напротив больного неподвижно.

3

Пошевелиться он был не в силах. Может быть, произошедшее останавливало его. Казалось, что если он шевельнется, то и в мире вокруг что-то шевельнется, сдвинется, изменится, а если замереть, то и вокруг все замрет. Врач сказал: здесь душно, вынеси его вечером на улицу, это хорошо подействует. Хорошо подействует, в смысле он скорее очнется? А скорее очнется, в смысле скорее умрет? Ну что же, может быть, это и хорошо.

Однако, снова краем глаза он заметил какое-то шевеление сбоку в щели за дверью и снова какой-то недобрый взгляд и даже смог увидеть, по-прежнему не оборачиваясь, не двигаясь, какое-то лицо, мелькнувшее там. Лицо было женское, не старое и даже способное быть красивым, если бы не было искажено злобой. Какое странное лицо. Кажется, оно внимательно изучило его застывшую фигуру и исчезло.

Но пара минут прошла — и приглушенные голоса, шептавшиеся между собой, раздались где-то в отдалении. Сариэ быстро и бесшумно встал, подошел к проему двери и прислушался.

— Кто эти бродяги и зачем ты их сюда впустил? — спрашивал женский голос тихо и раздраженно.

— Они заплатили за лечение, хорошо заплатили.

— Этот твой лекарь мне надоел, из-за него все время в доме больные. Чем он болен, это не заразно?

— Он сказал, что нет.

— Что-то не верится. Как можно верить твоему лекарю? Он нам зла желает, с ним и спать-то в одном доме страшно.

— Он свое дело хорошо знает и обманывать не посмеет.

— Все равно, мерзкие бродяги, зачем только они пришли? Они точно хорошо заплатили?

— Точно хорошо.

— Странно даже, что ты так это говоришь, словно больше и нельзя бы было.

— Я не сказал, сколько хочу, и рад, потому что получил много больше, чем назвал бы сам.

— Интересно, почему?

— Это человек, который больного принес, похоже, готов отдать все: ему ничего не нужно. Вот пусть и отдает.

— Пусть отдает, точно. Только, кажется, он не все отдал.

— Что ты имеешь в виду?

— У него меч и серебряная брошь на плаще, вот пусть их тоже отдает. Скажи, что мало платят. Раз хотят ночевать — пусть больше дают.

— Меч он не отдаст, и лучше не просить. Потому что, раз ему ничего не жалко, не жалко будет нам и головы снести, так что я бы поостерегся. Он из людей с запада, а они мечом хорошо владеют.

— Он из людей с запада?

— Разве ты не видишь?

— А этот мерзкий старик?

— Старик-то нет.

— Люди с запада не такие. Люди с запада ходят в красивых одеждах, в красивых доспехах, и смотрят гордо, и уж не цацкаются с ободранными стариками. А это голодранцы какие-то. Не нравятся они мне. Лучше б ты их отправил в сарае ночевать, а не в доме. Грязные они, вонь от них на весь дом нестерпимая!

— Вот он, может, вечером вынесет по совету лекаря своего больного на улицу — я скажу ему, что в сарае не так душно.

— Скажешь, еще и раскланяешься! Ты можешь его вообще выставить и в дом не пустить: твой дом, кого хочешь, того и пускаешь.

— Не могу, он заплатил. И без головы остаться не хочу.

— Всего-то ты боишься. Вот уж повезло же мне с мужем так повезло… — прошипел женский голос, легкие постукивающие шаги еще раз проследовали мимо двери и удалились.

Но в дверном проеме владелица шагов могла лишь увидеть человека, по-прежнему сидящего неподвижно и безучастно глядящего перед собой. Таким именно его застал и заглянувший в каморку хозяин.

Сариэ обернулся к нему медленно и неохотно.

— Если есть хочешь — пойди, слуги тебя покормят, — сказал меняла.

Но тот только отрицательно покачал головой.

— Ты и вчера не ел. Ну, как знаешь, конечно. Странные вы люди.

Сариэ поднял на него глаза. Глаза его были чуть покрасневшие, веки над ними припухшие и темные, а лицо — осунувшееся и серое то ли от усталости, то ли от пыли и грязи.

— Ты и сам-то не слишком здоровым выглядишь, сам бы полечился, чем умирающего лечить, — сказал меняла, которому словно бы хотелось одновременно как-то подладиться под незнакомца и даже прельститься к нему, а в то же время назидательно выказать свое превосходство.

Незнакомец не отозвался.

— Ты издалека приехал, говоришь? — продолжил свою речь меняла. — Говоришь, из Эргинии?

— Да, — ответил Сариэ.

— И как там в Эргинии? Далеко она. А странные слухи ходят.

— В Эргинии хорошо, — произнес Сариэ чуть слышно. Потом вдруг распрямил плечи, встряхнул головою, встал и сказал отчетливо и громко: — Пойду пройдусь. Пусть последят, чтобы с ним ничего не случилось.

— Хорошо, хорошо, — ответствовал меняла. — Да врач же говорил, что не случится. Значит, не случится. Иди пройдись.

4

Сариэ пересек двор и вышел за двери на улицу. Солнце слегка серебрилось в разрывах туч, было прохладно и немного сыро, горный воздух был свежим. Как же хорошо было вдыхать его после этой духоты. Правда, какой душный дом, или просто такие душные люди? Словно яд источали из себя.

Он пошел по улице вниз. В горном городке все дорожки лестницами сновали туда-сюда. Утром он вовсе не обратил внимания на город. А он выглядел уютным и милым. Маленькие домишки лепились друг к другу, а на холме, ближе к скалам, возвышался дворец, а точнее, просто несколько находящих одно на другое зданий с узкими переходами между ними, окруженное стеной и садом. Дальше, куда ни брось взгляд, в легкой дымке возвышались горы. Высокие стражники в темных одеждах, покрытых медными бляхами, с цветными кисточками на шлемах и длинными копьями лениво и сонно бродили вдоль стены, останавливаясь у ворот и после медленно двигаясь мимо. Кое-где сновал народ, но, кажется, в этот час, хоть и не было жарко, все больше таились по домам. Обойдя город кругом, Сариэ вернулся к своей улице, хотя в дом менялы возвращаться ему не хотелось, а хотелось к кому-нибудь зайти, поглядеть, поболтать и напроситься на ужин. Странное желание. В доме менялы ему и есть не хотелось, словно еда была затхлой и отдавала тухлятиной. Но там был лекарь. Отчего он был там? Эта женщина, жена менялы, его, кажется, ненавидела, а меняла боялся.

Какой-то старик, выйдя за хлипкие воротца своего дома, кряхтя пытался вдвинуть сбившуюся перекладину в паз. Но сил у него не хватало, а ворота, покосившиеся, не закрывались.

Сариэ подошел к нему сзади и, не говоря ни слова, легко подтолкнул перекладину вверх, так что она заняла должное ей место и ворота выпрямились наконец.

Старик обернулся в недоумении и смотрел на незнакомца, моргая глазами, а потом залепетал что-то робкое и благодарное.

— Ничего, отец, в этом труда нет. Если хочешь, я и петли починю, а ты, может, накормишь меня за это?

— Я тебя и так накормлю, сынок, если только тебе по вкусу придется наша еда, но если починишь — вот буду рад, потому что старый я стал и сам не могу. Ворота сломались, скотина пробивает рогами, сколько ни заслоняй, вчера овца убежала, весь вечер ловил, а она — на соседний двор. Конечно, там побогаче живется. Так всегда: кто богат, к тому все добро само и идет, а кто беден — от того и то, что есть, уходит. Как докажу, что моя овца? Хорошо, за угол к соседям она побежала, там люди добрые, а если б к меняле в дом — никогда б ее не вернул: что к нему попало, то пропало. Вот старуха моя говорит мне: «Почини», а я и не могу, сил-то нет, и помочь некому, так что если поможешь — нас от беды спасешь.

— Я помогу, отец, — сказал Сариэ.

И чуть позже, убедившись, что ржавые петли теперь, хоть и поскрипывая, но легко поддерживают дверь, он проследовал за стариком на двор.

— Вот спасибо тебе, вот спасибо. Не знаю, как бы и справился. Морока-то здесь какая. Раньше-то я радовался, когда молодость вернулась, а теперь — уж тридцать лет живу, все живу, никого нет, ни детей, ни внуков, все остались там. Из пятерых сыновей двоих увидел: пока они оба здесь были, было хорошо — один торговать ходил, другой мне помогал. Да одного похоронил, а другой раз с караваном своим ушел — и уж как давно его нет… Ты ж из людей с запада, да? Умелый у вас народ. В столице, говорят, такого понастроили, что загляденье. Кто видел — все ахают. Но мне-то уже не добраться, стар я стал. А ты проходи, сынок, сейчас старуху кликну, так вот и накормим тебя. Она добрая, моя старуха, хорошая. Только она мне не жена — жена-то моя осталась там. Ждал, ждал ее — не дождался. Куда делась — не знаю. Война, говорят, кто куда, все разбежались. Ну ничего, старуха моя утешает меня, молвит: терпи как есть. Кое-как живем. Только помощников нет — детей-то нет. У нее две дочки малые, хилые. И мальчик еще есть один, но…

Они уже как раз пришли, и старуха разожгла погуще огонь. Она была молчалива, чем, видимо, и утешала более всего.

— Да ты кушай еще, раз голоден, — сказал старик.

— Нет, — улыбнулся его гость. — Надо знать меру, а то после не пустишь на порог. А мне, быть может, придется еще о чем-нибудь тебя попросить…

Старик смотрел на него как будто с некоторым подобострастием, а еще вернее, что просто с большим любопытством его разглядывал. На несколько мгновений в углу появились еще две пары глаз — две худенькие девочки, внимательно уставились на гостя, но потом, едва заметив, что он повернулся к ним, тут же исчезли.

— Это я так на тебя с удивлением смотрю, — пояснил старик, как будто смущаясь, что гость заметил его любопытство. — Потому что про ваш народ много приходится слышать, а между тем редко кого из вас так запросто встретишь. Все гордые ходят, царственные, разве к князю на двор приезжают да требуют своего. А ты вот пришел, бедняку помог.

— Но ты видишь — я тоже беден. И у нас ведь не все цари.

— Не все цари, да все воины. Вот без оружия вашего человека и вообразить нельзя.

— А без оружия в вашем краю и шага ступить нельзя.

— Как же так?

— А вот представь, что твоя овца к меняле на двор убежала. Одно дело, если ты за ней придешь выпрашивать ее назад, а совсем другое — если я, хоть и в лохмотьях, но с мечом. Так что если сбежит к нему — зови. Я бы с удовольствием этому человеку голову снес. И он об этом знает.

— Ты никак с ним знаком?

— Я у него остановился на ночь. Больного к лекарю его привез. Ты знаешь, что у него живет лекарь?

— Знаю, да, — старик нахмурился и покачал головой.

— Ну так вот, старик, и моя просьба. Если вдруг я решу у тебя пару раз переночевать, ты же не прогонишь?

— Что ты, только рад буду, приходи! И больного своего приводи, у менялы дурной дом, там не поправишься.

— Больной мой не для поправки лечится, умирает он. А ты не станешь бояться от него заразы, как менялина жена?

— Не стану. Чего ж тут уже бояться? Бывало, в том мире боишься за себя, за детей. А тут ни себя, ни детей. Не пойми что вообще. Странный мир, не за что и бояться.

— Вот я тоже думаю так: второй раз умирать не страшно. Но умирать-то не страшно, а оставаться грустно… В том и беда. Пойду я теперь, спасибо тебе за угощенье. Только, может быть, скоро увидимся.

— Приходи, буду ждать.

5

Сариэ вернулся к меняле на двор и снова сел в своей каморке напротив больного, который лежал неподвижно перед ним. Лежал, словно мертвый, но рука его еще не остыла и сердце, кажется, билось, хотя его биение трудно было различить.

Сариэ сидел, прижавшись спиною к стене. На дворе потихоньку начинало темнеть. Он не шевелился. Он услышал снова голоса в отдалении, один женский еще более шипящий, еще более раздраженный, а другой едва бубнил что-то в ответ, но они быстро стихли. Да и не было толку слушать уже, что они скажут.

Через некоторое время шаги раздались возле двери. А еще чуть погодя меняла вновь засунул голову в проем.

— Ну что же, прошелся по городу? — спросил меняла.

— Да, — ответил Сариэ.

— И снова сидишь?..

Сариэ молчал.

— Здесь душно очень. Врач сказал, что больному поможет свежий воздух… — пробормотал меняла.

— Поможет лекарству подействовать — поможет ему скорее умереть?

Меняла едва сдержался от того, чтобы шумно перевести дыхание, и во всем его лице читалось: а что же, ты хочешь тут у меня подольше со своим больным сидеть? Но все же сдержался.

Сариэ помолчал немного, потом произнес:

— Послушай… Ты мне кажешься здравомыслящим и разумным человеком, хоть и жадным.

Меняла взглянул на него в недоумении, поскольку явно не ожидал такого оборота в их беседе.

— Жадность не мешает здравомыслию, — ответил он почти горделиво.

— Это верно. Так вот. Тебе не нужно юлить. Ты хочешь, чтобы мы вместе убирались прочь из твоего дома, потому что твоей молодой и красивой жене не нравится наше здесь пребывание. Но ты понимаешь, что я заплатил тебе, и тебе жалко денег, а еще ты боишься, чтобы я тебя не убил. Так вот. Я тебя не убью. И деньги не заберу. И в сарай ночевать вместе с больным не уйду, как ты хочешь мне предложить. А уйду я в другой дом ночевать и больного унесу. Только при условии, что лекаря ты ко мне по первому знаку туда пришлешь, поскольку за лечение я заплатил. Если же нет, то останусь здесь. Или деньги заберу. Или тебя убью.

— Знаешь, — произнес меняла. — А ты тоже мне кажешься здравомыслящим и разумным человеком, хоть и не без странностей. Но это у ваших у всех странности на уме. Давай тогда уговор: все, как ты сказал. С тебя мне была плата, с меня тебе — лечение. И все. Лекаря я к тебе пришлю по первому знаку. Стучи к нему в окно со двора, он сам проснется и придет, уж он-то придет, он такой же странный, как ты. И пусть тебе поможет, потому что без головы остаться я не хочу, как и без денег.

— Вот и правильно. Жадность и правда не мешает здравомыслию. Мешает ему разве что неудачная женитьба… — Сариэ слегка усмехнулся, поглядев на менялу, встал, подошел к другу, поднял его на руки и унес прочь из этого дома.

6

А вот старик был явно рад его возвращению. Может, ему было лестно внимание странного гостя, может, присутствие здесь такого бодрого и достаточно сильного человека напоминало о молодости, о сыновьях, о жизни, о подмоге. А может, просто он и сам рад был помочь и вообще почувствовать себя неожиданно кому-то нужным. Так что, как он ни вздыхал и ни хлопотал над больным, он не мог скрыть своего воодушевления. Сариэ забавляла эта усиленная забота. Он попросил даже согреть для себя воды, сказав, что поскольку ему суждено в последний раз увидеть друга и попрощаться, то он должен привести себя в порядок и выглядеть перед ним достойно. Так что он смыл с лица и волос грязь и сбрил наросшую щетину.

— А ты, однако, красивый какой, — простодушно ахнул старик.

— Видимо, это не всегда заметно, — улыбнулся Сариэ.

Ночью он сидел у постели друга и понимал, что тот еще не скоро очнется, если вообще очнется, но не мог смежить веки, и ему все казалось, что он задремлет и не увидит, как тот открыл глаза и его зовет.

Но еще и на следующий день до вечера он сидел рядом, лишь разговаривая иногда с то приходящим, то уходящим стариком, приносившим ему еду и питье и нет-нет да задававшим какой-нибудь вопрос, которому вкратце рассказал, чем они занимались, и где ходили, и что приключилось с его другом, и чего он теперь ожидал. Старик сокрушенно качал головою. Он обещал одну из своих падчериц отправить немедля за лекарем, как только возникнет необходимость. И девочки тоже периодически показывались позади, заглядывали в его угол, но потом исчезали. А потом еще какая-то фигурка мелькнула, как тень, а точнее, какой-то взгляд сверкнул так, что Сариэ вздрогнул и обернулся, словно кто-то тронул его за плечо. Но он увидел только этот взгляд и ничего больше, удивился, но не придал ему значения. Может, это мальчик был, старик же сказал, что тут еще был у него какой-то мальчик — верно, не сын, может, подобрал кого… И лишь под вечер Сариэ показалось, что больной вздохнул как-то глубже и теперь словно бы спит. Он вскрикнул и велел скорее звать лекаря, но в тот же момент услышал за спиною знакомые шаркающие шаги, ибо тот уже явился и без зова.

— Ты пришел сам?.. — удивленно спросил Сариэ.

— Да, я подумал, что, по всему судя, сейчас уже мне нужно прийти. Да и бывает ведь так, что чувствуешь, что происходит с тем, кого лечишь.

— И меняла — он отпустил тебя?

— А как он меня удержит?.. — уныло произнес лекарь и подошел к больному. — Вот я принес лекарство. Сейчас дам ему выпить, и, пожалуй, часа через два он придет в себя.

— Послушай, ты такой умелый лекарь, как ты все это знаешь?..

— Что?

— Вот то, например, что он моложе меня. Никто не видит, а ты сказал — едва взглянул. Я бы не удивился в том мире, а в этом — странно, ведь там-то можно было долго прожить.

— Это иногда просто, а иногда сложнее. По человеку обычно видно, сколько он мог бы прожить на земле — хотя можно, конечно, и ошибиться. А то, что здесь прожито, считается легко, как и везде считают врачи. Если человек не склонен оживать не раз, как ты. По нему же видно, что он слаб и едва ли прожил бы там больше тридцати лет.

— А по мне что видно? Я мог бы прожить дольше?

— Нет, едва ли.

— Почему, разве я слаб?

— Напротив, у тебя буйный нрав. С таким там тоже долго не выживешь, зато здесь можно повторять еще и еще раз. Однако же, юным ты тоже не выглядишь, а выглядишь много чего пережившим. Так что я и подумал, что этот человек может быть моложе тебя.

— Он моложе, правда. Хотя он и сам не знал, сколько ему лет.

— Вот неудивительно, он, наверное, не заметил даже, как здесь оказался.

— Что ты сказал?

— А что в этом странного?

— То, что это правда, он так не раз говорил.

— По нему видно, что он едва что-то земное замечает…

— А как ты понял, что он музыкант?

— С одной стороны, по дыханию, а с другой — по тому же самому. Болезнь его — болезнь дыхания, а между тем такое оно выверенное, словно, кроме него, ничего и нет. Я подумал, что могло его так захватить? А из мешка у тебя торчала флейта.

Сариэ улыбнулся грустно.

— Скажи мне, почему ты, который так все замечает и чувствует, и даже вылечить может, — служишь этому отвратительному меняле, хотя по всему видно, что мог бы и не служить?

— Это долгая история, долгая и печальная, и, может, мне так лучше. Тем более что вижу я и чувствую, а сделать ничего не могу, кроме как вот то, что умею. Даже брату своему помочь не смог. Хотел помочь, а не смог, потому что теперь не знаю, что с ним.

— Если я правильно понимаю, то несколько дней назад он был, по крайней мере, жив и более-менее здоров.

— Откуда ты знаешь?

— Не тот ли брат твой человек, что живет в горах в скале с женою и делают всякую утварь, а кроме того, как две капли воды похож на тебя?

— Так это он тебе про меня сказал?

— Он не сказал, что ты его брат, да и вообще говорить не хотел, но при виде больного не сдержался. Но без него бы я тебя не нашел.

— Значит, меняла меня обманул, сказав, что их увезли и убили… Может, чтобы денег не давать, а может, из-за жены. Да я подумал, что он обманул. Но все равно устрашился. Видишь ли, легко быть разумным и все понимать, когда речь не идет о тех, кто дорог. Однако, взгляни-ка, твой друг скоро придет в себя, так что я тебя с ним теперь оставлю, — сказал врач, встал и бесшумно вышел прочь, словно бы и не было у него никогда никакого шаркающего шага.

7

Больной открыл глаза. Но, кажется, в его взгляде ничего не отразилось. Может, он и не видел ничего вовсе, а может, светильник горел слишком слабо…

— Фриу-Фриу, друг мой, ты узнаешь меня? — спросил Сариэ, склоняясь к нему и обнимая за плечи.

— Да, Сариэ, я тебя узнаю, — отозвался тот тихо-тихо.

— Отчего ты хочешь меня покинуть?

— Я не хочу, Сариэ, только мне не удержаться. Мелодия заканчивается иногда — и ее уносит ветер…

— Ты сам словно ветер, куда же ты улетаешь?

— Нет, ветер — это ты, и меня сдувает порывом.

— О прости меня, я знаю, я погубил тебя и не смог тебя спасти…

— Что ты, что ты, совсем напротив, — сказал музыкант, чьи губы едва шевелились. — Ты дал мне пожить хотя бы. Может, я мог бы еще годами бродить по степи, как тень, но так бы и не пожил. Мелодия нужна, а не только ветер. Вот ты мне ее и дал. Я сыграл ее для тебя. Не забудь ее, ладно?

— Я не забуду, я буду ждать, что она заиграет снова.

— Может быть, нескоро…

— Главное, чтоб заиграла…

— Послушай, Сариэ, а дай-ка мне еще раз взглянуть на тот волшебный камень, что у тебя есть…

— О боги, ты посмотрел на него — и с тех пор как раз умираешь, как его увидел. Не он ли убил тебя? Не богиня ли хочет отнять тебя у меня?

— Да нет, богине-то до меня без тебя вряд ли есть дело. Напротив, вот посмотрю на него и, может быть, что-то запомню. Что-то останется…

Почти с ужасом, не отрывая взгляда от глаз друга, Сариэ вытащил из-под одежды мешочек. А больной улыбнулся и даже чуть шевельнул рукою.

— Смотри… — сказал он. — Посмотри, вот лучи расходятся из него, но он же их и удерживает. Конечно, так свести все лучи воедино — это смерть. Смерть — это совершенство, ты вот как-то сказал, что оно мучительно, а я сказал, что оно невыносимо. Вот знаешь, то, что иным не вынести, тебя только мучает, а убить не может. Так что ты лучше рассыпай лучи, а от меня, возможно, что-то и останется в смерти. Ты можешь отдать этот камень, если надо будет кому-нибудь еще подарить мелодию. Он тебе не нужен. И я тебе не нужен. Твое дело дарить. Так что не грусти, — он опустил вновь руку и чуть откинулся назад.

— Я не могу не грустить.

— Попробуй.

— Не умирай.

— Улыбнись.

— Не умирай.

— Улыбнись.

Сариэ смотрел и не мог улыбнуться. Тогда музыкант улыбнулся сам, закрыл глаза и замер. И тело его успокоилось, а биение сердца больше не тревожило грудь.

Сариэ издал сдавленный стон, произнес: «Нет!» — и упал лицом на покрывало.

Только чуть позже старик и врач все же подняли его, вывели прочь и посадили у очага, но он сидел молча, и руки его дрожали. Врач исчез потихоньку, так же неожиданно, как и появился, а хозяин, поняв через какое-то время, что гостя ему не удастся уложить спать, оставил его сидеть и смотреть на огонь, а сам отправился отдохнуть. Но утром, едва в доме зашевелилась жизнь, Сариэ встал, заглянул за занавеску, где лежало тело, мельком почти, спросил, как тут обычно хоронят, вновь сгреб это тело в охапку и ушел.

Вечером, уже в темноте, раздав пару последних медяков назойливым плакальщицам, он обнаружил себя в полном одиночестве, где-то на горной пустоши сидящим на холодной земле перед большим костром. Он завернул тело друга в плащ, вложил в его руки флейты и сколол плащ серебряной застежкой, которую так и не решился продать. Он вспомнил горную дорогу и замерзшего путника на ней, с такою опаской оглянувшегося на него сквозь туман. Он тогда отдал ему плащ, и тот вдруг, дрожа, стал разглядывать застежку. Почему? Потому что она была сверкающей и красивой?.. И теперь он снова отдавал ему плащ.

— Тебе больше не будет холодно, — прошептал он.

Костер разгорелся, и пламя улетало высоко, рассыпая искры. Яркие рыжие точки на фоне темно-синего неба. Сариэ смотрел вверх. Звезд не было в небе, потому что оно все еще было затянуто зимними тучами. А искры летали по нему, словно быстрые мерцающие огоньки. Он собрал очень большой костер, а легкий ветерок помогал ему разгораться. Так что, когда он догорел и погас, ничего не осталось в нем, только зола и горка углей, в которых было не различить ничего, напоминающего человеческое тело. Да еще что-то поблескивало на них. Что это? Кажется, словно несколько капелек серебра просвечивало среди алых всполохов огня, черных углей и серого пепла. Это застежка расплавилась от жара. Когда-то он уже устроил такой костер другу, где плавились золото и серебро. Это был костер для Гефестиона. И тогда он был даже горд его величию, и тогда множество мастеров трудились над тем, чтобы соорудить этот погребальный факел. А потом друг спас его от набросившихся на него преследователей. Не прошло и полугода. Друг был ему верен. Так неожиданно было встретить его после столь торжественных похорон. Это было неожиданно. А теперь… Теперь уже не было ничего неожиданного. Но и скорой встречи не приходилось более ожидать. Однако… вот что было ожидаемо, что друг спас его, а сам он спасти друга не смог. Где-то он сгинул, неизвестно где. Уплыл — и больше его никто не видел. Не смог спасти друга тогда, не смог и теперь. Не смог того, не смог и другого. Все уплывали или улетали куда-то. Или он уплывал, или улетал от них.

Прервав насильно бесцельное кружение своих мыслей, Сариэ встал, закидал остатки догоревшего костра землею и пошел прочь. Можно было идти дальше в горы. Ничто, собственно, его не держало. Однако он пошел к городским воротам, и его пропустили внутрь, и по темной улице он дошел до дома знакомого старика, постучался, вошел, спросил, может ли еще на одну ночь остаться, не услышав даже, как его все приветствовали, и приглашали, и просили входить. Да он не слушал. Он остановился, посмотрел на огонь в очаге. И ему вдруг показалось, что язычки пламени окрашивались в разные цвета. Странно. Почему ему так показалось? Это было красиво, определенно, это было красиво. Он сделал несколько шагов, и вдруг дыхание его перехватило. Он закашлялся и поднес руку к губам, а когда отнял ее, на руке была кровь, он пошатнулся и упал вперед на холодный земляной пол.

8

Когда он очнулся, он не мог даже еще открыть глаза. Только слышал голоса над собою. Он не мог их узнать, хотя они казались знакомыми. И один, усталый и бесцветный, но какой-то словно до странности укутывающий и глубокий, говорил:

— Нет, болезни нет, никакой болезни, этот человек совершенно здоров. Я видел такое в жизни пару раз, когда кто-то, ухаживая за больным, так переживает за него, что у него появляются вдруг признаки той же болезни, а потом проходят бесследно, едва стоит отвлечься и отдохнуть.

А другой голос беспокойно спрашивал о чем-то и, кажется, о чем-то просил.

«Это лекарь, — подумал Сариэ. — Он снова ушел от менялы. А тот — старик…» И на этой мысли вновь успокоенно уснул.

Но, проснувшись, он снова не хотел открывать глаза и слушал, как потрескивает в отдалении в очаге огонь, как старуха кряхтит там над котлом, а мягкий запах бедной, но желанной похлебки разносится вокруг. Его заставил открыть глаза снова взгляд, явно и прицельно направленный на него. Он поднял веки и посмотрел. Мальчик стоял перед ним. Худенький, маленький, с огромными черными глазами, густыми черными вьющимися волосами, немного резким и немного напуганным лицом и с удивительно красивыми чертами, которые ему вдруг странным образом показались знакомыми, словно он видел уже нечто подобное прежде. Причем это вспомнилось как-то мягко, без единой тени тоски, просто нечто очень красивое и этой красотой притягательное. Но он не помнил, где мог что-либо похожее видеть. Мальчик стоял и молча протягивал ему плошку с похлебкой. Сариэ поднял руку, взял ее и улыбнулся ребенку в ответ на его взгляд. Но тот, едва почувствовав, что рука его опустела, немедленно бежал, пропал, словно его ветер сдул.

— Вот же, убежал, какой пугливый, никак не привыкнет, — сказал старик как-то мягко и с явною теплотою, увидев, что Сариэ очнулся и смотрит беглецу вслед. — А сам же вызвался тебе еду отнести. Я удивился даже такой решительности. Подошел и руку протянул.

— Кто этот мальчик? Откуда он? — спросил Сариэ, медленно поднимаясь и стараясь не разлить теплое варево.

— Ох, я не знаю, кто он и откуда он, вот какая беда. Всем говорю, что племянник мой, но тебе скажу: я не знаю. Это странная история была, как он ко мне попал.

— Расскажи же! — попросил Сариэ, видя, что старику и хочется рассказать ему, но и страшно. А с другой стороны, ведь, чувствуя к гостю с первого же дня какое-то странное доверие, старик сам о чем-то важном уже ему проговорился.

— Расскажу, добрый человек, только ты сперва мне скажи, лучше ли тебе, и придвигайся к огню. А то ты два дня без чувств пролежал, я уже страшиться начал.

— Прости, что доставил тебе хлопоты, впредь попробую отплатить.

— Да что ты. С тобой хорошо, я за тебя боялся. Вот слушай про мальчика историю. Было это год назад, было так. Собирали мы тогда караван. Тогда как раз сына я с караваном отправлял. Меняла денег дал, товары купил. Надежный был караван, много прибыли город ждал. Менялу я всегда не любил, однако же, что делать-то, деньги нужны. Вот поодаль за воротами на перекрестке дороги стояли, мешки на телеги перегружали. Даже бодрые были, почти что дружные, все соседи собрались, со всего города сошлись, вместе работали, думали, выгоду получим, получше заживем. И вот тогда как раз, как мы этим занимались, мимо проскакали всадники. Скакали они галопом на больших конях и сами были мрачные, в одежде потрепанной, а в доспехах богатых. И на лицах были тьма и печаль. Мы аж остолбенели все. А они остановились вдруг резко возле нас и спросили, что это за город. Мы ответили, а они спросили, где путь к столице. Сказали, что, похоже, перепутали дорогу, что ехали в столицу. Спешились с коней, верно, от усталости и досады, попросили воды напиться, да двое отправились вперед поговорить со стражей у ворот о чем-то. И вдруг странное произошло, ибо третий, оставшийся с конями, очень быстро снял с одного коня какой-то мешок, сбросил на землю, а один из наших мешков взял и молча, не говоря ни слова, вместо своего на коня водрузил. И посмотрел при этом на меня, потому что я ближе всех стоял, взглядом таким умоляющим и отчаянным, что у меня аж внутри все перехватило. А взгляда этого больше никто не видел, но все и так напуганы были и ничего не посмели сказать, даже меняла, потому что он вообще пугливый, а жены его не было с нами — уж она-то подняла бы визг, но мы все молча простояли, и те двое вернулись, вновь вспрыгнули на коней, и все они унеслись прочь. Не знаю, куда они унеслись, что с ними сталось: больше никто их не видел и о них не слышал. Но в тот момент мы стояли недвижно, и смотрели на мешок, и не знали, что в нем. А кто знает, что в нем? Мешок-то лежал тихо, но какую беду он мог в себе скрывать? Вдруг останки какого-то страшного преступления нам привезли в нем? А вдруг в нем было чумное тело? Почему-то казалось, что что-то ужасающее мы там найдем. А лежал мешок как раз возле моей телеги. И тут меняла наконец протянул ко мне руку, сперва молча, а потом-таки завизжал и велел идти и разбираться с этим мешком, что это не его мешок и он знать о нем не хочет, что это, и что больше с нами дела не имеет. Мой сын хотел подойти и просто выбросить мешок с дороги, но тут я остановил его, сам подошел, ощупал и правда нащупал там словно бы человеческое тело, только маленькое. Испугался страшно — а вдруг кто-то страдает, а вдруг кому-то плохо? И вспомнил еще тот умоляющий взгляд. Развязал мешок, а когда развязал, то там был, замотанный в тряпицы, вот этот самый мальчик, живой, но без сознания. Я вытащил его, все так и стояли пораженные, а меняла как раз подошел и взглянул с интересом. И вот вижу я менялу, вижу мальчика — и меня оторопь берет. Потому что меняла-то не меняла никакой, хоть и называет свое дело меной. Но все знают, на чем он разбогател: на том, что только что в этот мир попавших, детей особенно, в рабство продавал. Вот я вспомнил снова тот умоляющий взгляд и почувствовал, как сердечко у мальчика стучит, и вдруг меня как пробило. «Так это же мой племянник! — говорю. — Это же мой Тае!» А племянник у меня был, это все знали, только пропал он давно, слабый был совсем. И так я запричитал над ним, что все мне и поверили, запричитали тоже, заахали, заудивлялись, и меняле пришлось отойти. Вот с тех пор мальчик тут у меня и живет. Ни слова не говорит, но вроде что-то понимает, даже на имя откликается, пугливый, как тень, но не злой. Как-то подошел, посмотрел, как я тарелки и миски из дерева режу, взял деревяшку и тоже стал. Старается, пыхтит, как не выйдет — ломает, но явно хочет помочь, а не просто так жить. Хотя стругает иногда тарелки, а после вдруг не выдержит — и какую-то странную фигурку сделает, и смотрит на нее потом, смотрит, а потом сломает. И ни слова, ни слова не говорит. Так что я удивился, когда он сегодня вышел и при словах, что тебя бы надо покормить, взялся отнести тебе похлебку.

— Да, история странная. Все у вас тут странно, а еще говорите, что это мы — странный народ… Так значит, меняла вот каким подлым делом занимается… Ценю, старик, что ты мальчика спас.

— Сейчас он не занимается этим давно или хотя бы не так явно и часто. Сидит у себя тут, не вылезает. Боится многого.

— Чего он боится? Чего вообще все здесь боятся?

— Трудно сказать, сынок. Но видишь, какие истории бывают!

— Вижу, — отозвался Сариэ, придвигаясь ближе к огню.

Он намеревался отставить как раз пустую плошку — и наткнулся рукою на маленький глиняный флакончик, на который было нанесено несколько знаков.

— Что это? — спросил он, поднимая его с удивлением.

— Это? Это лекарь оставил для тебя снадобье.

— Которое ты у него выпросил?

— Да, я просил.

— Но он же сказал, что я не болен, я слышал.

— А все же я боялся.

— Вот вы точно тут всего боитесь. А лекарь ваш, однако, шутник.

— Почему?

— Ты знаешь, что здесь написано?

— Нет, я читать не умею.

— Оно и видно. «Мед, разведенный в родниковой воде, для тех, кто считает, что болен, или хочет принять яд». Довольно изящно!

Старик захихикал:

— Ну он ученый человек, а мы-то все неученые…

— И, видно, знает, что неученые.

— Мало кто читать умеет, это правда. Князь тут как-то писчего хотел найти, прямо на улицах кричали — так никого и не нашел.

— А что же лекарь живет у подлого менялы в рабстве, когда такой ученый? Я уже двоих видел ученых, и оба прозябают в ничтожестве. Отчего лекарь у менялы живет?

— Ох, там темная и печальная история. Но он ему и не раб, он ему родственник, сестра менялы его брату жена. И меняла его боится. Может, потому больше делишками своими не занимается. У них уговор такой. А вот, однако, и сам он пришел — как всегда угадал, когда ты проснешься, чтоб тебя навестить…

И правда, в это время раздались знакомые шаркающие шаги. Должно быть, лекарь из скромности предупреждал таким шагом всех о своем приближении, если не хотел, чтобы оно было неожиданным.

— Здравствуй, — сказал Сариэ ему навстречу. — Спасибо тебе.

— Да за что? — как-то вяло пробормотал лекарь.

— Например, за то, что меня не отравил, — ответил Сариэ, поднимая флакон и многозначительно глядя на надпись. — Хоть я помню, ты говорил, если я болен, меня лечить не надо, можно и отравить, снова оживу, так что яд может быть лекарством…

— А-а… Это, да, — лекарь улыбнулся. — Я привык, что никто не понимает.

— Ты всем даешь воду с медом, когда у тебя яда просят?

— Нет, если кому-то и вправду будет нужен яд, то будет и яд. Ты не думай, что я всегда обманываю. Хотя я друга твоего не спас, и ты можешь меня винить…

— Его нельзя было спасти, я это сам знал. Ты сделал более, чем было можно.

— Это правда… Но не всем такое бывает понятно…

— Скажи мне, вот в этой округе, похоже, ученых людей, чтобы хоть читать и писать умели, только ты и твой брат, а князь искал писчего, но ни ты, ни брат за это не взялись. Меня это все-таки удивляет.

— Что ж удивительного? Куда таким, как мы, к княжескому двору… Да и я ведь лекарь, что же мне быть писчим? Если к княжескому двору идти, надо быть царедворцем, а если нет, то будешь рабом. А уж если так, мне лучше быть лекарем.

— Ну что же. Скажи, как думаешь, а я бы мог бы быть писчим?

— Ты? — лекарь посмотрел на него задумчиво. — Не знаю я…

— Отчего сомнения?

— Ты мог бы князем быть, а вот писчим — не знаю, получится ли.

— О, князем? Князем я быть не хочу, скучное дело, да и мелкое. Притом у вас уже есть один, двоих не надо. А вот писчим — это интересней.

— Если интересней — отчего бы не попробовать?

Сариэ помолчал, потом поднялся и сказал:

— Спасибо, старик, что приютил меня, и прости, что так надолго у тебя задержался. Похлебка у тебя вкусная. Но теперь уж мне пора идти.

— Голодному человеку все вкусно. Жаль, что ты хочешь уйти, с тобой хорошо, думал, может, останешься, будешь мне как сын…

— Нет, уйти мне придется. Но из города я еще не уеду, так что встретимся. Попробую к вашему князю писчим наняться, раз вы все неученые и он никого не нашел. Может, пойму, что тут у вас происходит.

— Хорошо, иди, сынок, но если захочешь вдруг зайти — знай, что тебе здесь всегда будут рады.

9

Итак, покинув дом гостеприимного старика, он отправился к уже виденным им однажды высоким стенам, за которыми высился дворец местного градоначальника. Стража, молча выслушав его слова и недоверчиво оглядев с ног до головы гостя, одетого слишком бедно, а из всех вещей обладавшего только красивым мечом, который ему хоть и велели отдать при входе, однако же явно были им впечатлены, как и самим необычным видом незнакомца, да и тем уже одним, что он, по всему облику своему, был из тех самых, славных «людей с запада», каковых здесь, похоже, на редкость ценили. Так что почти немедля о его приходе было доложено князю, а тот вскоре принял его охотно и сам вышел говорить с ним. Это был медлительный человек в просторной одежде, с каким-то обвисшим лицом, густыми бровями, излишне тяжелою нижней губой, вида немолодого, с одышкой и длинною тощей косой, в которую были сплетены его жидкие волосы, черною гладкою ниткой свисавшей по спине.

— Чего ты хочешь, иноземец? — спросил он.

— Не столько чего-то хочу, сколько кое-что могу. Я слышал, тебе нужен писчий? Я могу писать на здешнем языке и на языке людей с запада, переводить с одного на другой и готов тебе служить.

— У меня есть человек, который ведет дела и переписку, — он указал на глядящего напряженно сквозь щелочки глаз старого советника. — Но ему нужен помощник. Пусть он посмотрит, что ты умеешь. Как тебя зовут?

Гость задумался на мгновенье.

— Сариэ.

— Откуда ты?

— Из Эргинии.

— Ах… — протянул градоначальник. — Из Эргинии — вот оно что. То-то я гляжу, ты не похож на других, какие здесь иногда ходят… Ты там и языком здешним овладел?

— Да, там.

— А на языке персидского царства ты не говоришь?

— Нет, на нем еще не случалось.

— Жаль, но, впрочем, это было бы уже с перебором. Расскажешь мне потом об Эргинии, много о ней здесь слухов ходит.

Итак, в этот день, хотя старый советник и глядел на пришельца более чем подозрительно, заезжий незнакомец получил при княжеском дворе работу.

10

Да, он не хотел пока покидать этот город. Может, потому, что у него не было еще сил расстаться с местом, где только что он лишился всего, что стало столь дорогим за прошедший год. Может быть, потому, что встречи с местными людьми пробуждали в нем чувство той самой странности и казались до удивления незавершенными. А может быть, просто потому, что у него ничего не было, на этот раз совсем ничего, не то что цели, но и желания. Не было ничего, и он даже ни с кем не мог еще ни расквитаться, ни расплатиться. Так что надо было остановиться и что-то понять. Хотя бы — что это за место, и что за люди здесь живут, и почему оно кажется столь глухим, заброшенным и унылым.

А по сути, он просто хотел отдохнуть, отдохнуть же можно было, только что-то делая, причем что-то такое, что ему лично вовсе не было нужно. Так что он со спокойным и равнодушным усердием принялся за работу, с не менее спокойным и равнодушным любопытством поглядывая по сторонам и изучая повадки и слабости окружающих его людей.

Отчего этот край так глух, понять оказалось несложно. Прежде здесь не было ничего, кроме маленькой крепости. Беглецы, ушедшие в горы, приютились возле ее стен. Бежали они от войны, от лишений, от тягот, бедняки да рабы, но и люди, прежде когда-то состоятельные и знатные, нашли здесь, может быть, самую малую, самую зыбкую, но все же защиту и пристанище. Тот, кого они именовали князем, уделял не слишком много внимания делам, потихоньку журчащим под сенью его стен. Сброд, ходивший вокруг и от голода или от безделья скапливавшийся в разбойничьи шайки, временами перетекал в его замок, приобретая честь и имя его стражи. Но сам он был каких-то давно забытых знатнейших кровей и то держался почти как великий царь, то впадал вдруг в уныние и робость, то без стесненья выходил к послам и советникам навстречу в одной рубахе. Здесь, за стенами старой крепости, тянулся сперва ряд длинных каменных построек, а дальше высился ажурный, хотя уже слегка пообтрепавшийся дворец, вокруг которого утопал в цветах и зелени сад, упиравшийся прямо в горные склоны. Место это было столь уютным и приятным, что князь почти не покидал его, едва зная, что происходит в городе под стеною, лишь усердно следил, чтоб взимались налоги да за тем, чтобы никто из этих низких людей не посмел позариться на его величие. Раз в пару месяцев он считал своим долгом с важным видом объехать в сопровождении надежной стражи город или иногда, сев в крытый паланкин с почтенной супругою, а то и с какой-нибудь из наложниц, красочною процессией продвигался почтить убогий храм, выдолбленный в скале, или выезжал на озеро, где стояли княжеские купальни. Он жил свободно и вольготно, едва давая знать о себе далекой столице, хотя и любой выезд в нее все же был словно редкий праздник. Столица — это было одно слово, просто богатый город в паре дней пути, в силу одного только своего богатства некоторым образом удерживающий окрестные нищие земли в подчинении. Иногда князь поглядывал на этот город с завистью, но чаще не вспоминал о нем, оставляя советников и слуг изредка отсылать туда неизменно повторяющие друг друга торжественные приветствия, любовные заверения и очень краткие замечания о покое, народе и делах местной казны. Тамошний правитель смотрел на него сквозь пальцы, при встрече обнимал как брата и после забывал до следующего случая выказать расположение высокому гостю. Он был из тех, кто давно, как и князь, предпочел войне сладкую жизнь и еще немного, по наущению умных приближенных — искусство. Он давал пиры, а они выписывали художников и мастеров из дальних стран, мешая все стили и народы, пока тот предавался тихому распутству и раз года в три без особого тщания вопрошал князей о том, что творится в подвластной им земле. Они съезжались со всем своим воинством, наводя трепет на мирные селенья, к роскошному приему, чтоб потом вспоминать о нем долго в тиши уединения. Но, каким бы ни казался этот установившийся здесь порядок плавным и прочным, по сути, там, за горами, кипела совсем другая жизнь, притом старый правитель был при смерти и бывшие любители искусства уже с интересом поглядывали на престол из-за его хилых плеч.

11

Изучив порученные ему дела, новый писчий, как бы он ни хотел таковым и остаться на время, нашел себя единственным человеком, кто бы понимал хоть что-то в том, что происходит вокруг и как все это соотнести. Старый советник, которому он отдан был в подчинение, разбиравшийся в них прежде, был уже почти слеп, да и читал с трудом, тем не менее все еще, как коршун, охранял свое убогое гнездовье, а меж тем дела шли вразброд, как если бы здесь вовсе никто и не правил: разбойники разбойничали, воры воровали, горожане вздыхали, и крестьяне уныло копошились в земле, а в целом казна беднела и сам князь уже понемногу хирел от тоски и скуки. Так что, когда писчий потребовал оставшиеся документы, советник, конечно же, возмутился, но князь был в восторге и с радостью велел все ему вручить. Ему нравился энергичный молодой человек, он даже готов был прощать ему в обращении некоторую вольность и любил, отослав других прочь, потолковать с ним о том о сем, а именно — о себе. Только раз он спросил:

— Так что же Эргиния? Говорят, она вновь процветает?

— Это так.

— А отчего же ты оттуда уехал?

— Процветание порою наводит скуку.

Князь только покряхтел, помычал, пошевелил губами, покачал головой и принялся глядеть в окно, размышляя, видимо, о том, как процветание возвысило бы его имя в столице, а может быть, и дальше, — хотя об этом «дальше» он уже почти ничего не помнил, — и тогда бы, наверное, смутная угроза перемен его не коснулась, и он бы до века мирно блаженствовал, как встарь, в своем саду.

Не то чтобы новый писчий собирался помогать ему в решении этого вопроса. Поддерживать его власть или обогащать казну этой страны не входило в его намерения. Он просто хотел что-то понять, а что для этого может понадобиться, было еще не ясно. Может быть, он хотел кому-то помочь, но точно не князю, а кое-каким людям, прозябающим в неясном страхе за стенами и однажды оказавшимся к нему настолько добрыми. Хотя, возможно, их благополучие как-то зависело от благополучия страны. Но все же недавний блистательный опыт Эргинии, столь более прекрасной и столь более дорогой его сердцу, и все же покинутой им без сожаления, рождал в нем желание ни на шаг не выходить за пределы возложенных на него обязанностей. По крайней мере, думал он, всеми силами он будет сопротивляться тому, чтобы принимать здесь участия в делах правления.

И все же месяца не минуло, как он увидел, что обязанности его сами собою возымели склонность к тому, чтоб расширяться до бесконечности: видимо, его бедное сердце не выдерживало вида задач, которые другим были не под силу или за решение которых другие просто ленились взяться.

— Ну что же, Сариэ, дела не слишком хороши здесь? — спрашивал князь, моргая глазами устало.

— Не слишком, но поправимы.

— Что же делать мне, посоветуй?

— Князь, я лишь писчий — как я могу знать?

— Уверен, ты можешь.

— Хорошо: плати страже больше, а советникам меньше, собери войско, выстрой крепости по границам, защити поля от набегов из леса…

Глаза князя округлились:

— О боги…

— А главное, выезжай чаще в город — и из города тоже, пока там не забыли, как ты выглядишь.

— Ты думаешь, выезжать?.. — князь вздохнул. — Выезжать я могу, но… Ох. А остальное? Сариэ, ты будешь отныне мой главный помощник. Сделай это для меня, Сариэ, я прошу тебя, если ты умеешь — сделай это для меня.

Ему не хотелось делать это для него, ему бы сейчас не захотелось это делать даже для самого себя. Но проблема была, скорее, не в том, что это было сложно сделать, а в том, что это было сделать слишком просто, настолько, что и удержаться трудно. Словно бы все были готовы, никто не сопротивлялся, никто даже не замечал того, что что-либо изменилось. Даже старый советник успокоился почти и больше не охранял свои дела от помощника, избавляющего его от повседневных тягот и ни на что совершенно не претендующего. И все же, как бы легко ему ни давалось это незаметное переустройство здешнего порядка, его тайны оно не разрешало, он все еще не мог понять того, что понять хотел.

12

В городе он не показывался. Разве что с небольшим отрядом красиво одетых воинов и сам красиво одетый, в расшитом узорами по подолу платье из тонкой коричневой кожи, в шапочке с меховой опушкой и высоких сапогах, проезжал быстрым шагом к воротам и дальше, по вьющимся дорожкам через ущелья и долины, смотреть, что делается за пределами городских стен. Княжеских царедворцев, а особенно стражу, забавляло и радовало, что этот странный незнакомый человек не только говорит и пишет на их языке, а еще и одеждой их не пренебрегает вовсе, как пренебрегали все, кого они знали из его народа. Так что они скакали весело и с ветерком, вели учет и контроль всего происходящего и заносили данные на длинные дощечки. Пару раз он даже взглянул в сторону ущелья, где среди скал пряталась знакомая маленькая дверь, но там было тихо, ни единого шороха. По дорогам они расставили стражу и разогнали разбойников, полностью остановивших какое-либо продвижение по этой местности, грозу ремесленников и крестьян. И разбойники тихо растворились среди простого люда или же куда-то предпочли удалиться.

Такая работа не казалась ему в новинку, хотя прежде он больше предпочитал пренебрегать ею. И все же он всегда обладал хорошей памятью, знал почти всех своих воинов наперечет и даже всех азиатов на своей службе узнавал и в лицо, и по именам. Это казалось важным, казалось просто необходимым, животрепещущим, должным. С тех пор он научился забывать — и забыл почти все. Запоминать что-либо вновь ему не хотелось. Но записывать многое приходилось и теперь, и тогда. В городе имелись даже списки всех жителей, тех, кто остановился здесь надолго и должен был платить князю в казну. Не то чтобы они велись аккуратно, а многих записей было даже не понять. Также умерших или покинувших эти места не всегда вычеркивали, а может быть, и в списки эти редко смотрели. Однако, нужно было заметить, что из живущих мало кто был забыт. Он нашел здесь и старика, приютившего его однажды, и его старуху, и ее двух дочек, и даже маленького мальчика Тае, о котором было расписано столь подробно, как будто нарочно кто-то настаивал и просил, и сказано было, что он старику племянник. И меняла здесь был, и менялина жена. Конечно, тем, кто жил за городской стеною, подсчет почти не вели, записи становились беспорядочны и редки, и ими точно не пользовались. Видно, делались от случая к случаю. Но удивительным казалось то, что лекаря в записях не было. Хотя, как он знал, жил этот человек в городе весьма давно. Похоже было на то, что все же меняле он был рабом и потому не значился в списках свободных. Однако же в городе существовало такое установление, что никто не мог иметь рабов, кроме самого князя. Тут уж князь соблюдал свое царственное величие. Таким образом казалось, что решить судьбу этого человека можно в одно слово: сказать князю, что кто-то держит раба — и гневу того не будет пределов и границ, а менялу, и поделом ему, подвергнут постыдной порке. Однако, отчего этот унылый и проницательный человек сам не предпринял ничего, чтобы помочь своему горю? И отчего он сказал однажды: «Может быть, мне так лучше»? И отчего старик говорил, что вовсе он не раб ему, а родственник? Этого новый писчий пока понять не мог. И праздная ли это была мысль или ему нарочно хотелось видеть загадку там, где все было проще простого, приписывать тайны простым и лишь слишком слабым для какого-либо действия людям, или он развлекал себя на досуге, или же, может быть, ему хотелось зайти снова в гости к старику, зайти богатым, красивым, с подарками, облагодетельствовать всех и одарить своей улыбкой? Как бы то ни было, однажды вечером он так и сделал. Уже в сумерках, незаметно пройдя по улице, он постучался в его двери — и каково же было изумление и даже страх обитателей. И прежде они удивлялись ему, потому что никто из «людей с запада» раньше не заходил к ним. Теперь же они удивлялись вдвойне и трепетали, потому что никто из княжеского двора уж тем более не заходил к ним. Но Сариэ лишь попросил простить его за то, что долго не появлялся, и рассказал, что и правда, как собирался, стал княжеским писчим, потому теперь у него было много дел, но тем не менее в этом городе он ничего вкуснее, чем их похлебка, не ел, а в нем самом с тех пор мало что изменилось, кроме разве что одежды. Так что старик успокоился скоро почти совсем, и жена его хлопотала у чана, и девочки в отдалении сидели за шитьем. Но вдруг гостя снова словно ударили по плечу, словно ткнули чем-то острым, он обернулся и увидел вновь все ту же пару глаз, больших и глядящих как будто бы с упреком.

— Тае?.. — спросил он.

Но мальчик, еще мгновение помедлив, скрылся за стеной.

— Тае что-то совсем грустный стал, — сказал старик. — А мне показалось, что с тех пор, как ты появился и ушел — еще больше. Он словно бы тебя ждал.

Сариэ опустил взгляд. Он сказал старику, что как-нибудь скоро захотел бы поговорить вновь с лекарем, но только так, чтоб меняла об этом не узнал. Тот обещал позвать его к себе и обещал, что тот, конечно, придет, в этом нет сложности. На том и сговорились.

Сариэ встал и вышел во двор. Он ступал тихо, как будто ожидал увидеть что-то. И он увидел: в углу за большою бочкой сидел все тот же мальчик и что-то с яростью почти, с остервенением вырезал из дерева худым ржавым ножом. Куски деревяшки разлетались в стороны. Он так был увлечен работой, что даже не заметил бесшумное приближение гостя. А тот остановился и внимательно смотрел. Это была отнюдь не плошка и не кружка, то, что он резал. Это была фигура, фигура весьма странная, искривленная, безумная. Волосы мальчика падали на лоб и оттеняли ровный профиль и окаймленные тонкими ресницами веки. Удивительное лицо, оно совсем не казалось восточным. Ему не доставало для этого какой-то особой здешней выпуклости черт, какой-то их яркости, оно было бледным и строгим.

— Эй, — окликнул гость. — Тае!

Мальчик в испуге поднял глаза и готов был убежать, но не смог и застыл на месте, словно пути к отступлению были отрезаны. Однако застыл, словно лишь на мгновение и весь готовый к порыву.

— Тае, ты понимаешь этот язык?..

Он не знал, почему так спросил, произнеся эти слова по-гречески. Ему показалось, что тот мог бы быть полукровкой, что, возможно, не говорил он просто потому, что родной язык его был другим.

Мальчик смотрел на него все с тем же испугом, но что-то изменилось в его трепещущем напряжении: кажется, порыв убежать совершенно пропал. Он смотрел внимательно и словно бы правда понимал его.

Сариэ присел перед ним на корточки, и теперь они были одного роста.

— Что ты вырезаешь? — спросил он, едва заметным жестом, чтобы не спугнуть мастера, указав на фигурку.

Тот опустил глаза. Потом вновь поднял их. Потом сжал фигурку крепче, потом разжал пальцы и показал.

Странная и безумная фигурка. Существо то ли человеческое, то ли нет, в развевающихся одеждах с искаженным лицом и большими крыльями. Некий крылатый демон, вот что это было.

— Подари мне это? — попросил Сариэ.

Но мальчик сжал пальцы и прижал фигурку к себе, словно с испугом.

— Ты… еще не закончил?

Тот молчал, глядя во все глаза.

Сариэ улыбнулся.

— У тебя плохой нож. Когда я приду в следующий раз, я подарю тебе нож получше. Такой, чтобы легко было резать по дереву. У меня нет с собой такого сейчас. Есть другой, — он вытащил из-за пояса кинжал с ручкой в виде змеи. — Но он острый с двух сторон, им неудобно резать, только поранишься… Я принесу тебе другой. Через пару дней. Я не буду больше пропадать надолго.

Мальчик смотрел на него по-прежнему неотрывно и внимательно. Но потом губы его чуть дрогнули и в глазах что-то засветилось. Если чем-то это могло быть, это могло быть ответной улыбкой.

Сариэ протянул руку и дотронулся до его руки. Тот вздрогнул, словно наэлектризованный, но этот отсвет улыбки не исчез с его лица.

Тогда Сариэ встал, махнул ему рукой и отправился прочь, во дворец, в ожидании предстоящих открытий.

13

Через пару дней он и правда вернулся. Он сидел у очага и смотрел в пустоту перед собой, но не прошло и нескольких минут, как в этой пустоте появилась бесшумная тень и лекарь сел по другую сторону чуть теплящегося огня перед ним.

— Ты хотел меня видеть?

— Я хотел тебя видеть. Я хотел отблагодарить тебя достойно за то, что ты дал мне возможность проститься с моим другом, — сказал Сариэ, вынимая сверток и раскладывая перед лекарем свои подарки. — Но я хотел также узнать кое-что о тебе…

— Твоя благодарность смущает меня… Но я уже говорил тебе об этом. Я не знаю, что ты хочешь услышать. Спроси — и я расскажу.

— Кто ты? Как попал сюда? Почему служишь меняле? И почему не значишься в списках жителей города? Здесь нельзя иметь рабов. Так совершает ли меняла незаконный проступок или же его совершаешь, скорее, ты?..

— Я понимаю тебя, — ответил лекарь, опуская голову и задумавшись. — Хорошо, я расскажу тебе.

— Я слушаю тебя.

— Ну что же… Это долгая история. С чего мне ее начать? Ты видел менялину жену?

— Да, видел. И точно — слышал.

— Тогда ты понимаешь…

— Неприятная женщина.

— Неприятная, но красивая.

— Да, возможно.

— Так вот. Я тебе расскажу. Все началось еще в том мире. Тот, кого ты знаешь теперь как менялу, маленького толстого подлого человечка, был тогда сыном знатного семейства. А было дело где — было дело в Вавилоне, в самой столице персидского царства, там они жили. Родители же его были приближены почти к самому престолу, гордые и заносчивые, и у них была еще старшая дочь, сестра его. Только сам он был хилый, и так вышло, что в детстве раннем упал с лошади и искалечился. И вот он еле-еле мог ходить, он был совсем слабым калекой. А я был лекарем там. Я ходил к ним лечить его, да и всех прочих тоже. Он лежал и завидовал всем, кто может ходить. Завидовал мрачно и упорно. Завидовал, сколько бы ему ни служили, сколько бы ни носили его на руках. Он ненавидел всех, кто может ходить. А я приходил к ним, и приходил со своим братом, который тоже собирался стать лекарем, унаследовать умение отцов. Я приводил его, чтобы посмотреть — не на калеку, на других, как говорить с ними, как лечить. И он посмотрел. Хорошо посмотрел. Внимательно посмотрел. И полюбил сестру. А она полюбила его. Ее родители бы никогда не одобрили этот брак, и им оставалось только смотреть друг на друга молча. К калеке же в это время присватали невесту. Бедную родственницу знатного рода, какую не жалко отдать за калеку. Девушку красивую, но никому не нужную. Она была, однако, мила и приятна, и казалось, искренне сочувствует жениху и готова за ним ухаживать. Он был в восторге и гордился. Так она и вошла в этот дом. Только пара лет прошла, и вдруг оказалось заметным, что наряды молодой жены становятся все дороже, а богатства семьи становятся все скуднее. Милое создание бодро подворовывало везде, где только это было возможно. А главное — было бы на дело, а было все за просто так. Сестра заметила это. Заметила и сказала. Точнее, я подсказал ей. А она уж пошла и поговорила. Тайно, с глазу на глаз. Просто чтобы та прекратила воровство. Сестра обожала брата, хранила его, как сокровище, и не могла допустить чтобы кто-то грабил его, но также не могла допустить и его разочарования. И вот дня не прошло, как меня вызвали, чтобы спасать сестру от тяжелейшей хвори. Виной тому был яд. Простой, понятный, я поспел вовремя и смог дать противоядие. Это милая девушка попыталась отравить ее. Я зажал ее в угол и сказал, что буду следить, что меня она не проведет. Она разрыдалась, и покаялась, и сказала, что сделала все по глупости и от страха. Она так искренне говорила, что даже можно было поверить. Однако, когда родители их обнаружили траты, они не стали церемониться и выслали ее из города прочь, с глаз долой, чтоб никто не видел. Калека был безутешен, проклинал всех и ничему не верил, но пришлось смириться. А после… после началась война. Войска наступали, город паниковал, пожилой отец умчался вдаль в доспехах и шлеме и никогда уже не вернулся. Мать угасала от горя. А меня тоже услали далеко. Когда я вернулся — мне было некуда возвращаться. Город был захвачен, там правили другие люди, другие, незнакомые. Они не были исчадьями ада, как их до тех пор рисовали, они были умны и изящны, и государь их был великодушен, город процветал, однако одного не было там — не было моего брата и не было этой семьи. Я отправился их искать — и нашел их невдалеке к востоку. Как ни странно — нашел. Они были бедны. Калека оставался калекой, он ныл, и плакал, и грустил по прежней богатой жизни. Сестра же его была уже женою моего брата: никто им не препятствовал более, так как некому было препятствовать. Они жили скромно, пользуясь тем, что осталось от былого богатства. И все могло бы быть хорошо, если бы в какой-то момент в двери вновь не постучалась эта женщина. Она была сама скромность и само раскаяние. Она попросилась с последним отчаянием помочь ей в ее нищете. И — ее впустили и приняли вновь как свою, несмотря на все то, что она прежде сделала. Калеку она обняла и приголубила, а он был на небесах от счастья. Так и жили, вполне сносно, почти в достатке, хотя и скромно, одной семьей. А потом вдруг стало происходить странное: брат сломал руку. Потом сломал ногу. Едва поправился — и их маленький ребенок умер. А тот, которого жена его во чреве носила, тот так и не родился. И их часть дома сгорела, и их самих хворь одолела. И я смотрел на это, смотрел, и, сколько бы ни смотрел, все думал, что неспроста это и не лекарского искусства дело. И как-то я прокрался ночью на половину калеки и его жены, и увидел, как она ворожит. А как увидел — так и встал перед нею и вопросил: «Доколе?» Она испугалась, завизжала, заплакала. Я спросил, что мы ей сделали, что так поступает, а она ничего не могла ответить. Призналась, что, пока ходила, ушла далеко, и там научилась колдовству, и добыла редкий талисман. И с помощью него может насылать порчу. И просто вот решила опробовать. А талисман лежал перед нею. Какая-то глиняная штучка со змеиным узором. Я смотрел на нее, смотрел, не понимая, чего эта женщина хочет, а потом с размаху ступил ногою на ее талисман — и он рассыпался в пыль, в мелкую крошку. Она упала, и завыла, и рвала волосы на себе руками. А на следующий день войска подошли к городу. Город намеревался сдаться, но особенно пугливые жители, не доверяя победителям, скорее бежали прочь. Среди них была эта женщина, и, вопреки протестам сестры, она увозила и своего калеку-мужа. Коляска с ними, пока ехала через мост, перевернулась, и оба разбились о камни внизу рва. Так и закончилась их земная жизнь.

14

— Печальная история, — ответил Сариэ, заметив, как его собеседник вновь погрузился в задумчивость. — Что же было дальше? Ведь этим дело не кончилось.

— Нет, не кончилось. Ибо прожили мы еще спокойно под новою властью год или полтора. Брат оправился, дом отстроили, зажили даже лучше, чем прежде. Как вдруг снова стали случаться все те же беды! И окончились тем, что и брат захирел совсем, и жена его, и в конце концов оба задохнулись от пожара. Вновь мне не давало покоя, что не простая у этого причина, что и с того света эта женщина им покоя не дает — а главное, было бы за что!.. Как выяснилась потом, ни за что, а просто ничего другого не смогла придумать. Итак, они умерли оба, я же прожил еще сколько-то, а потом тоже отошел в эти края. А уж очутившись здесь, отправился их снова искать. И снова нашел. Среди общего разорения, к востоку от разрушенной столицы, причем на этот раз столица захвачена и разрушена была не врагами — нет, своими же. Такова была печаль происходившего. Но я нашел их. Они прозябали в бедности, и ни одно дело, за которое они брались, не ладилось. Ребенка своего они не нашли, взяли к себе других, да те тоже попропадали. А вдобавок какие-то люди стали преследовать их, словно бы хотели схватить. Пару раз брату удалось увернуться, но он не знал, удастся ли впредь. Такими я их и нашел. Но, пока искал, нежданно наткнулся и на бывшего калеку, и на эту женщину. Калека больше не был калекой, чему был весьма рад, и, хоть не отличался ни бодростью, ни красою, при красивой жене чувствовал себя великолепно. А с нею вместе они вершили странные дела. Ибо каким-то неясным способом они заманивали к себе людей, обманывали, опаивали и продавали в рабство. И это были именно те самые люди, которые где-то кем-то дорого ценились, за которых платили много, так что в итоге они процветали и богатели. Но тогда я об этом еще не знал. Знал только, что они занимаются неким обменом. Потому калеку бывшего и назвали менялой. Я не знал, что делать. Я видел, как страдает брат, и видел, как богат меняла. Пошел к нему и рассказал о его сестре. Тот помялся, повздыхал, а потом сказал, что готов помочь — чем-нибудь как-нибудь, немножко, как сможет. Но сказал, что едут они к востоку, что им надо ехать дальше и что пусть догоняют их. Я написал брату, чтоб следовал за нами. И он с женою последовал сюда. Да, кстати, я думал тогда уже, что скорее, чем обращаться к подлому брату, стоило бы найти родителей его жены — только их и след простыл, в этом хаосе они затерялись. Но, раз калека решил помочь, я отправился с ними. А пока ехал с ними, присматривался к жене. Потому что подозревал ее в том, что она продолжает ворожбу. И точно! Вскоре я застал ее за тем же занятием. И так же встал перед нею, схватил ее за руки и стал требовать ответа. На этот раз она была смелее, она сказала, что ворожила — да не на брата. Что ненавидела его, думая, что он присвоит ее богатство, по праву ее, но теперь, когда он столь беден, ей нет до него больше дела, только порчу она с него снять не может, потому что обратного пути тому нет. Теперь же у нее есть талисман посильнее, и благодаря ему они богаты. Сильный человек его ей дал, чтобы служил ей. На этот знак она выслеживает людей, которые этому знаку подвластны и продает их тем, кто их ищет. Но на этих словах, не выдержав, я сделал то же, что сделал и раньше. Я толкнул ее прочь, а сам сапогом наступил на выпавший из ее рук талисман, и он рассыпался в пыль. И тут уже вою ее не было предела. Как она проклинала меня и все мое семейство! Но главное, она рассказала все, что делала и зачем. Что получила талисман от каких-то людей, вовсе не просто так, а чтобы найти другой такой же, попавший в этот мир случайно. Вот его ей для того и дали: умирающий дал человек, поверивший этому нежному на вид созданию. И она его заверила, что сделает то, что он ей поручил, а сама-то была хитрее и нашла способ, как с помощью его наживаться. Только боясь проклятия, все-таки двигалась туда, куда было нужно, потому что знак ей указывал, что в этом городе она найдет то, что ищет. А когда найдет, то люди приедут и заберут у нее и талисман, и находку. Потому она медлила. Но теперь-то она все углы обыщет — и найдет талисман, раз уж знает, что он здесь. И вот тогда уже на всех нас наведет такое проклятье, что смерть нам покажется спасением. Так она говорила и много наговорила, а все, что я понял из ее речей, было то, что она была жадна и глупа, и даже толком не понимала, что делает и зачем. А делала страшные дела и страшной силой владела, да только растратила ее без толку и вовсе ее лишилась. Словом, ничего она найти не смогла. Плакала, проклинала, потом уже успокоилась и смирилась. Меняла поглядел на произошедшее и вынес заключение такое: что жена его, конечно, виновна, и потому сестре своей и брату моему он поможет спрятаться, и немного, если выйдет, деньгами. Но что я тоже виновен, потому что теперь у них нет источника богатства. Так что оставит меня при себе, чтоб я талисман их отработал, а иначе помогать не будет. Ну что же, я был и не против. Так и установилось. Только если в город они меня провезли тайно, то это потому, что его жена все боялась тех людей: казалось ей, что если я талисман уничтожил, то как-то меня найдут. Не знаю, как против колдовских чар может спасти отсутствие в городских списках. А вот от налогов — может. Меняла это быстро смекнул и жены послушался. А мне было все равно.

15

— Когда это все произошло? — спросил Сариэ, немного помолчав по окончании рассказа об этих странных людях, их странных делах и страхах, а на деле спросил только для того, чтобы хоть что-то спокойно спросить.

— Давно, лет семь как, а может, и больше, я не считал.

— И все эти семь лет вы живете так, и никто за вами не пришел, никого не поймал, не убил, а вы все еще пребываете в страхе?..

— Знаешь… Да, было тихо. Но в прошлом году, как раз когда караван ушел, у менялиной жены словно сознание помутилось. Как безумная ходила, дрожала всем телом, говорила, что люди близко. Мы уж оба и думать забыли об этом, совсем она не похожа все эти годы была на ту, которая хоть что-то смыслит в колдовстве и которая хоть о чем-нибудь, кроме подсчета денег, волнуется. А потом прошло, отпустило, и сама не помнила, а над нами посмеялась, когда спросили. Сказала, что все сказка была и ничего такого не было. Только мне и самому в те дни было не по себе, и еще словно ногу жгло, ту самую, которой я талисман раздавил.

— Ну, раз рядом были и не нашли, значит, и не найдут.

— Да, наверное, так оно и есть.

— Он так и живет твоим трудом?

— Да нет, он завел в столице делишки такие же, как раньше, только уже без колдовства. У него есть люди по округе, ищут для него ничейных деток да сбывают в рабство.

— Вот негодяй…

— Негодяй, да.

— И ты ничего не сделаешь и не уйдешь?

— Я как раз и делаю, он почти свое занятие оставил, особенно с тех пор, как я в питье его отраву нашел.

— Отраву?

— Да, жена его снова взялась за свое. Он ей больше не нужен, хочет деньгами его завладеть да к кому-нибудь помоложе и покраше уйти. Так что без меня ему бы тяжело пришлось. Он знает и слушает. Она за это меня ненавидит.

— Я думал, у них хоть между собою мир. Что же он ее не выгонит, этот меняла, раз она ему смерти желает?

— А ему все одно, он верит, что не умрет, или надеется, что я помогу. Он гордится, что с ним такая красавица живет, первая красавица в городе. Он еще с тех времен, когда был калекою, только этим и живет. Ему бы только одно было страшно: узнать, что все знают, что она блудит.

— А она блудит?

— А как же. Куда же ей без того, да и доход, опять же. Так что против блуда он ничего не имеет. Лишь бы не знал никто, а все, как ты вот сейчас, думали, что между ними мир.

— Но все знают?

— Конечно. И смеются за спиною.

— Отчего ты не скажешь ему?

— Оттого, что не знаю, что из этого выйдет.

— А что же может выйти?

— В том и дело, что я не знаю.

— Ну что же, в таком случае иногда лучше попробовать.

— Ты хочешь ему рассказать?

— Да нет, что ты, мне до него дела нет, как и до нее. Да и я-то ее за блудом не встречал и, надеюсь, не встречу. Просто подумал, что, если бы случай подвернулся, я бы не сдержался посмотреть, что получится.

— Я понимаю, тебе это кажется все нелепицею и шелухою. А люди вот такими бедами всю жизнь живут.

— Кажется, что тут поделать. Но все же насчет колдовства… Если все это правда, насчет ее колдовства, — а у меня нет причин тебе не верить: если ты говоришь, что это так, то уж, наверное, не без оснований. Однако, вот никто до сих пор не пришел, а после и она позабыла. Может, кто-то и хотел, чтобы позабыла? Может, нашли те люди второй талисман или что-то иное нашли и больше уже вас не тронут. Но если защита какая-то есть надежная, то ты понимаешь ведь, что пещерка среди скал не сравнится с толстыми стенами княжеского дворца. Подумай как-нибудь об этом…

16

Лекарь поднялся, поклонился ему как некому важному человеку и беззвучно исчез. Сариэ сидел по-прежнему, как сидел и до его прихода, глядя перед собою на стену за очагом. Словно никто и не приходил, словно ничто и не происходило. Он услышал длинную историю, длинную и нелепую историю каких-то жизненных неурядиц, какой-то злобы, слабости, да еще и колдовства… Историю, ради которой он шел сюда, которую он хотел услышать, чтобы что-то понять, но понял ли он что-то? Какое она могла иметь к нему отношение, эта история несуразных и несчастных людей? Он чувствовал, что она имела, что имела, может быть, отношение самое непосредственное, но как? Нет, этого он все равно не мог понять. Старик заглянул в помещение, до сих пор на все это время уступив его для беседы своих гостей. Сариэ улыбнулся ему и поболтал еще с ним немного.

Уже к темноте он встал и вышел во двор. Но снова завернул за стену вместо того, чтобы идти к выходу. Он оглянулся, словно бы в поисках, но ему не пришлось долго искать: два черных глаза зорко смотрели на него. Мальчик ждал, покуда гость окончит беседу. Ждал молчаливо и терпеливо. Но сейчас он смотрел на него в упор, как будто не понимал, зачем он столько медлил.

— Я принес тебе то, что обещал, — сказал Сариэ, протягивая мальчику небольшой сверток.

Мальчик взял сверток и прижал к себе. Но потом другою рукою вытащил что-то из-за пазухи, что-то заранее припасенное. Это была фигурка, тот самый крылатый демон, только завершенный. Даже ржавым ножом он смог выровнять его черты и выверить его порывистое движение. Сариэ показалось, что маленький резчик

добавил что-то к этой фигуре и этим чертам, что-то, что мог увидеть только в нем, в странном госте их бедного семейства. Но почему этому юному созданию показалось, что он может быть похож на крылатого демона, этот человек, которого они встретили нищим и полумертвым и который теперь пришел к ним снова в роли снисходительного царедворца?

— Это сделано прекрасно, — произнес Сариэ. — Где ты научился?

Это был вопрос, который мог бы получить ответ. Но мальчик молчал, лишь глядя во все глаза. Глядя очень сосредоточенно и вопросительно. И Сариэ понял его взгляд. Он наклонился, взял его на руки, поднял и прижал к себе. Он сказал:

— Я приду еще. Приду только к тебе.

И юное существо вдруг словно бы чуть всхлипнуло и порывисто обняло его за шею.

17

Почему этот мальчик так проникся им? Возможно, потому, что он напомнил ему родных, у которых он был жестоко украден? Украден… Откуда? Зачем?.. Он ничего не говорил, и пока невозможно было его расспросить. Был ли он нем или, скорее, просто не решался заговорить в этом дальнем краю после пережитого потрясения? Это было неизвестно, возможно, когда-то это станет яснее. Да, наверное, язык и лицо служили причиной его привязанности, далекое воспоминание или даже надежда на возвращение. Но самому ему, самому ему отчего эти черты казались знакомыми? Он так и не мог ухватить, что они ему напоминали.

Однако, теперь он знал, что есть хотя бы один человек и одна еще неузнанная история, которая на самом деле его в этом городе живо волнует. Остальное казалось, скорее, дымом, развеивающимся со временем, скорее, кратким мигом остановки на долгом пути.

Пара дней прошла, и как-то князь вышел на галерею, озаряемую весенним солнцем, еще более обычного кряхтя и согнувшись, застав там своего помощника сидящим на свежем ветерке и углубившимся в подсчеты.

— А, трудишься… Ох… Помоги-ка мне сесть. Моя спина — не могу разогнуться с утра. Послать бы за лекарем…

— За твоим врачом, князь? — спросил Сариэ с притворным удивлением. — Он разве не был здесь еще с утра?

— Да нет… — тот махнул рукою. — Этот говорит только: то нужно тепло, то нужно ходить побольше. Знаю я его, ни к чему его советы не пригодны.

— Ну что же, это не такие плохие советы, хотя, может быть, не повредило бы и лекарство.

— Так вот и я о чем. В столицу бы за лекарем надо послать, что ли. Хотя, слышал я, и тут какой-то был, который лечит все, одни слухи слышал, а у меня он не появлялся. Да мне не надо было. Ты не слышал о таком?

— Наверное, ты говоришь о том заезжем враче, что гостит у менялы? Да, говорят, это знающий человек, все хвалят его искусство.

— Пошли же за ним скорее, мочи нет уже терпеть эту боль. Однако, странно, отчего он гостит у менялы?

— Меняла богатый человек, а врачи любят богатых людей.

— Ну, я богаче менялы, отчего ему не погостить у меня?

— Он простой человек, а простые люди робеют перед знатными.

— Умелый врач — сам знатный человек, мы окружим его почетом.

— Это правильно, князь. А меняле он просто родственник, вот и остановился у него. Я за ним немедленно пошлю.

18

Так что в этот же день у дома менялы появились люди в высоких шапках с кистями и расшитых одеждах, с поклонами и подарками приветствующие теряющего от страха дар речи хозяина и вопрошающие о великом врачевателе, который у него гостит. Так что тому ничего не осталось, как в большом недоумении принять дары от князя, вызвать лекаря и отпустить его во дворец. Как случилось такое и откуда пришла весть, он не знал, а почтение, с которым это было сделано, в то время как он страшился разве что наказания, если кто-то во дворце узнает, что он держит у себя раба, выходило за грани воображения. Так что история казалась ему чудом, которому он не намеревался сопротивляться. Лекарь вышел молча и молча отправился во дворец, чтобы осмотреть князя. Он понимал гораздо лучше своего хозяина, что произошло и кто дал князю совет. Он мог удивляться тому, в какой форме этот совет был исполнен, но готов был принять без слов и расспросов произошедший поворот судьбы, куда бы он дальше его ни собирался повести.

— Я не выдал тебя, — сказал ему Сариэ, встретив спустя пару дней. — Ни тебя, ни негодяя менялу. Однако же, князь рад тебе и просит остаться при его дворе. Ты можешь жить здесь, и он также готов принять с тобою твоего брата и его жену. Я отправлю людей за ними, чтоб привезли их сюда.

И, сказав это, он направился вдаль по галерее дворца, не дожидаясь ответа, оставив лекаря смотреть ему вслед задумчиво.