Очерки истории Ларес

II. Конь

1

Когда караван удалился и уже был едва виден, Сариэ также вскочил на своего коня и, обернувшись еще один раз, направил его в противоположную сторону. Он скакал долго и бездумно. Его путь лежал вновь в сторону столицы, однако он более не собирался заезжать туда. Он собирался просто скакать к востоку, избегая мыслей и остановок.

Солнце перевалило уже далеко за полдень, когда впереди себя на узкой дорожке, вилявшей по холмам между кустов и камней, он услышал вдруг странное позвякивание, словно от многих мерно колышущихся тоненьких колокольцев, сопровождаемое неказистым поскрипыванием, к которому, чуть погодя, добавился прежде не слышимый топот. Он сбавил шаг своего коня и теперь неспеша следовал за этими легкими призвуками. Верно, какая-то вельможная процессия продвигалась по дороге.

Наконец, он нагнал их. Они перемещались медленно и занимали все пространство горной тропы: несколько рабов с оголенными торсам, с заплетенными волосами и в цветных повязках на бедрах деловито несли на плечах резной паланкин, загороженный занавесями, на кистях которых позвякивали колокольцы. Двое воинов с копьями шли позади и двое — впереди. Процессия явно была богатой и в то же время слишком небольшой для княжеского эскорта. Даже представить было трудно, кого так могли сопровождать и куда по этой глуши, далекой от широкой центральной дороги, ведущей прямо к столице.

Стражники, шедшие сзади, обернулись, заслышав стук копыт, и посмотрели грозно, однако, увидев, что следующий за ними всадник одинок и пока не намерен их обгонять, вновь пошли вперед, не произнося ни слова. Некоторое время Сариэ так же молча и медленно ехал за ними. Вступать в ссору ему не хотелось и сворачивать с пути тоже, но зато до странности любопытно было узнать, кто перед ним едет. Увидев, что дорога чуть расширяется, он воспользовался этим и окликнул идущих, дабы посторонились и пропустили его вперед.

Процессия остановилась, как была, но дорогу не освободила. Он подъехал ближе и поприветствовал неизвестного господина в паланкине. Тот высунул между занавесей руку, полную, чуть дряблую, но украшенную кольцами, и сделал рабам знак отступить на шаг в сторону, чтоб всадник мог их объехать, а после и сам показался, намереваясь говорить со встречным. Вероятно, ссориться ему так же на этой одинокой дорожке ни с кем не хотелось.

Сариэ проследовал по краю дороги вдоль отвесной стены камня, обогнул паланкин и повернулся, чтобы вглядеться — в тот же самый момент к несказанному своему удивлению узнав в едущем господине знакомого менялу. Он почти расхохотался при этом виде, но тем не менее громко поприветствовал его.

— А, это снова ты, — процедил меняла, сощуривая глаза. — Не нравятся мне эти твои появления. Что это ты сделал с волосами? Никак скрываешься?

— Да нет, просто надоели белые. Тебя, однако, тоже не узнать. Куда это ты держишь путь так торжественно?

— Вот это не твое дело, куда я держу путь. Ты мне уже и так немало навредил.

— Однако, ты сильно разбогател, я вижу.

— Не так сильно пока, как думал, и не добился пока того, чего хотел. Ты мне помешал. Но сейчас уж постараюсь своего не упустить.

— Чем я тебе помешал?

— По твоему наущению князь выдал мне выкуп в один слиток золота вместо трех, хотя мой план вовсе был не в этом, и по твоему наущению мою ведьму, которая теперь на редкость притихла, отправил государю в столицу вместо мальчишки, а он и рад подарку. Все мои планы ты расстроил и мальчишку украл. Вот интересно, где ты его спрятал?

— Где я его спрятал — это не твое дело. Так что оставь даже думать об этом.

— Да ничего, мальчишка меня больше не интересует. Я узнал кое-что другое. В столице его искали, а сами не знали зачем. Да и не только там искали. Но я-то теперь все знаю, чего они не знают. И знаю, что искать теперь нужно не его, а совсем иное. И я знаю, где это найти и кому предложить — за награду гораздо большую и гораздо большую славу.

— Ну что ж, раз знаешь — так действуй… Что же остановит тебя?

— Так ведь и буду, за тем и еду, — сказал меняла и улыбнулся, обнажая зубы, так что нос его сморщился и приподнялся, а глаза превратились в черные впалые точки.

Он, кажется, в первый раз улыбнулся так откровенно за все время, которое Сариэ его знал, но в этот момент показалось, что лицо его, с виду округлое и пухлое, стало неожиданно похожим на голый обветренный череп.

— Езжай. Но будь осторожен. Я видел сейчас печать смерти на твоем лице, — отозвался Сариэ.

— Тебе тоже лучше быть осторожным на этих одиноких дорожках, — ответил ему меняла. — Как бы ты, хитрец, сам не попал в ловушку, которой не ожидаешь!

На этом они и расстались. Сариэ поскакал вперед, а процессия медленно повлеклась, позвякивая бубенцами.

Уже вечерело, конь шел до странности лениво, а он и не понукал его, потому что все равно не знал, куда они держат путь. Умное животное, должно быть, это вполне понимало и само пребывало в разморенной предвечерней задумчивости.

Встреча с менялой наполнила сознание путника тревожными и печальными мыслями, которых он до тех пор пытался всеми силами избежать. Он попробовал теперь представить, что делал в последнее время. Он провел зачем-то столько месяцев в городе, о котором ничего не знал и не собирался думать. Потом взбудоражил его и сбежал. Может, это-то было и неплохо, но вот мальчика, мальчика он покинул, должно быть, зря. Увез его у доброго старика, оставив тому, между прочим, фактически положенный выкуп. Можно сказать, выкупил как раба. Отвез скульптору, отдал и бросил на произвол судьбы. Скульптор собирался в Эргинию. Дорога, тянущаяся по северному плоскогорью, не была опасной, он сам недавно ею проехал в полном одиночестве, а уж для вооруженного многолюдного каравана — тем более. Правда, странные липкие намеки менялы не радовали, и все же он сказал, что мальчишка его больше не интересует. Это звучало обнадеживающе. Лучше бы от него отстали. И все же, отчего его искали? Он так и не поинтересовался, кто был тот «великий царь», которого мальчик называл отцом. Он несколько раз заводил разговор на эту тему, но получал уклончивые ответы, а в итоге так и не решился спросить прямо. Не решился, не захотел или просто забыл?.. Впрочем, какое значение имел какой-либо великий царь, когда мальчик был столь одержим искусством? Но кто бы поверил в это из тех, что могли жаждать его престола? Они бы хотели избавиться от нежеланного наследника. Так что опасность была, и опасность большая, но мог ли он от этой опасности оградить и не был ли сам опасным спутником, нелепо прячущимся за этими черными волосами? Скульптор не узнал его, ни тени, ни намека на узнавание — это было удивительно. Но он словно и не смотрел на него. Мальчик смотрел куда более внимательно, но ничего не сказал. А ведь они едут в Эргинию. И там станет ясно, кто скрывался под именем Сариэ… Мальчик узнает, поймет и смертельно обидится на него. Так догнать, вернуться? О нет. Нет. Это не важно. Да и он не обидится: за что? За то только, что он не признался, что там, на площади, — его портрет? Слишком мало для обиды.

Он чувствовал, что есть что-то еще, но не мог понять что. Его охватывала тоска и тревога, которые еще с утра он усердно не хотел в себя допустить. И он не знал, откуда они идут. Если бы он точно мог сказать, что тревожится за юного резчика — он бы немедленно бросился вдогонку. Но это было не так. Тревога шла с какой-то иной стороны. Потому он просто медленно и понуро ехал по дороге. Глаза почему-то словно бы высохли и болели. Может быть, из-за той краски, не иначе как вполне ядовитой, которой воспользовался цирюльник. Плотные локоны бились о щеки. Какой-то туман окутывал его. А куда он ехал? Куда он ехал? Раньше ему было все равно, просто хотелось вперед. А теперь путь вперед выглядел бессмысленным и серым, путь же назад отвращал и приводил в отчаяние.

Он, кажется, свернул-таки по дороге в сторону столицы, точнее, это конь свернул туда, пока он за ним не следил, наверное, дорога здесь была приятнее и шире. Зато же впереди маячило какое-то селение и постоялый двор. Он зашел, заплатил, расположился и попросил вина. Он медленно пил его, не разбавляя, чашу за чашей.

Хозяин посмотрел на него тревожно, принеся очередную.

— Молодой господин желает умереть?

Тот отрицательно покачал головой. Может, он и желал бы умереть, но пока его намерения так далеко не заходили. Он желал просто хотя бы немного опьянеть. Когда ему показалось, что он в этом почти преуспел, он откинулся на подушках и заснул.

Утром он встал, вывел коня и побрел дальше. Мир по-прежнему был как в тумане, а грусть, истоков которой он не мог уловить, придавливала его к земле. Бессмысленность, бесцельность, вот что это было. Не все ли равно: двигаться ли вперед, или назад, или оставаться на месте? И все же он продолжал медленно ехать к востоку, прочь от знакомых мест, куда-то неизвестно куда.

2

Полуденное солнце уже начинало изводить зноем, когда впереди он увидел несколько деревьев и услышал журчание речки, бегущей между скал. Он вошел под тень ветвей, намереваясь утолить жажду и отдохнуть. А может быть, еще стоило бы смыть с волос эту омерзительную краску. Глаза болели все сильнее, должно быть, они покраснели и распухли, а в ушах стоял невнятный скрежещущий шум.

Он спешился и отпустил коня, тот немедленно наклонил голову к воде и стал пить. Он снял с него попону и мешок, бросил на землю среди больших корней старого серого древесного ствола и теперь сам собрался наклониться к воде и напиться. Почему-то сейчас это казалось сложным, словно тяжело было нагнуться.

В это время конь вдруг выпрямил шею и, как-то нервно пыхтя, посмотрел вокруг.

— Что ты, что ты беспокоишься? Тебе тоже тревожно? — спросил Сариэ, беря его за узду, обнимая его тугую шею и пытаясь умерить ее нервные движения.

Потом он отступил на шаг, думая все же вернуться к своему намерению. Но в этот самый момент что-то очень тяжелое ударило его по голове, свет вспыхнул перед глазами, потом потух, и он беззвучно упал на землю.

3

Когда он очнулся, он лежал ничком, ощущая под щекою, кажется, пыль, и мелкие камешки, и еще что-то вязкое и теплое. Он ничего не чувствовал: ни боли, ни дурноты, — и даже толком не понимал, кто он и где он находится. Но легкий ветер чуть трепал его щеку, воздух был приятным и теплым, и лежать было просто на редкость хорошо. Рядом мирно и серебристо журчала вода. Он приоткрыл глаза: все те же деревья стояли вокруг, бросая вниз ласковую ажурную тень. Шевелиться не хотелось. Впрочем, он и не мог. Даже чуть приподнять голову, даже хотя бы едва сдвинуться. Совершенно не мог и не хотел. И снова впал в забытье.

Когда он пришел в себя в следующий раз, солнце немного сместилось по небу — и заливало золотым светом всю его фигуру. Стало жарче, но все же по-прежнему так же хорошо и уютно. Хотя на этот раз все же что-то беспокоило, что-то раздражало и мешало мирному неподвижному отдыху. Он лежал ничком на земле, и что-то больно врезалось ему в бок чуть выше пояса. Что-то давило, не слишком сильно, но заметно, это ничего не стоило потерпеть, но для полного покоя хотелось, чтоб этого не было. Как-то навязчиво хотелось. Что это? Какой-то острый выпуклый камешек просто? Хотелось это убрать. Он попробовал пошевелить рукой — и на этот раз у него получилось. Он подвинул руку к себе, чтобы вытащить раздражающий камешек. Однако тот оказался скрыт тканью одежды: мешающий предмет находился внутри ее складок. Переждав немного, чтоб отдохнуть, потому что, как ни странно, потратил на это движение много усилий, он заставил руку пробраться между складок ткани и наконец смог подцепить странную вещь, которая ему мешала, и извлечь ее на свет. Это была коробочка с целебной мазью, подаренная на прощанье лекарем. Он тогда сунул ее за пояс и забыл о ней, так что она по-прежнему была там. Крышка, плотно закрывавшая ее, разбилась при падении, ее острый край как раз и был тем, что его беспокоило, но густая мазь не вытекла изнутри. Он лежал, как прежде, щекой на земле, с раскинутыми, чуть согнутыми в коленях ногами — лежал, как упал, и не мог пошевелиться, а баночка с мазью стояла перед ним.

Наконец, он медленно поднял руку — единственную часть тела, которая осталась дееспособной, — поднял вверх и поднес к голове. Он ощупал ее сзади. Темная с вышивкой шапочка слетела с его волос, среди жесткой путаницы которых выступало на затылке что-то большое, горячее, липкое и набухшее. Голова была разбита, казалось, почти насквозь. Он потрогал кость вокруг, и почудилось что она зашаталась. В глазах потемнело, и, уронив руку, он снова потерял сознание.

Однако ненадолго. Вновь придя в себя и по-прежнему лежа неподвижно, он снова пошевелил рукою, теперь только обнаружив, что все пальцы были в темной крови. Он стер с них кровь о траву, поднес руку к баночке и отколупнул кусок разбитой крышки. Удивительно: целебная мазь стояла перед ним, он не смог бы ее раскрыть, но она сама разбилась, не надо было даже ничего делать. Он зачерпнул пальцами густой состав и все тем же медлительным жестом отправил назад, нанеся на набухший окровавленный затылок. Легкое жжение побежало по ране. Он повторил то же движение еще раз — зачерпнул еще мази и отправил назад. А потом еще раз. Жжение постепенно увеличивалось. И когда он хотел последний раз повторить этот жест, он почувствовал уже не жжение, но словно какой-то расплавленный металл неожиданно и резко пробил рану на затылке и сквозь ее разорванные края влился внутрь головы, наполнив ее своей огненной массой вместо выжженного им мозга. Он хрипло выдохнул и замер.

Сколько он пролежал так, было неизвестно, однако, когда он снова открыл глаза, тени на земле приняли прежнее положение. Должно быть, по крайней мере, уже настал следующий день. Однако, теперь ему было значительно легче, боли вновь не было никакой, только легкое головокружение. Он приподнял голову и почти без труда смог сесть. Опять потрогал рану среди спутанных волос. Она сузилась и покрылась толстой коростой, хотя, кажется, все еще кровоточила. Но мазь, похоже, была и правда чудодейственной.

Он поднялся и огляделся. Река по-прежнему журчала рядом с ним, и только теперь ему пришло в голову, что его мучает страшная жажда. Он напился, умыл лицо, все покрытое пылью и кровавыми потеками. Краска, частично растворенная кровью, запачкала щеку и присохла к ней так, что он едва смог ее соскоблить. Но теперь он привел себя в порядок, пригладил волосы, жесткие, покрытые пылью и запекшейся кровью, спутанные, но все еще слепленные в плотные черные, словно смоляные, локоны, прикрыл их сверху узорной шапочкой, вздохнул и наконец отчетливо понял главное: его коня не было с ним! Его не было нигде, и за все это время он ни разу рядом не появился.

Его меч был при нем и оставшиеся несколько монет за поясом, и даже его мешок по-прежнему валялся между корнями. Но коня не было. Кто бы ни ударил его, размозжив ему череп, все, что он сделал в итоге, — увел коня.

Он вспомнил теперь, что конь нервничал, а в его руке была узда. Но, похоже, этот неведомый «кто-то» был весьма умелым, раз смог подкрасться почти незаметно для них обоих и обуздать это мощное и гордое животное. Хотя, быть может, увидев хозяина поверженным, даже конь мог растеряться и не сумел спастись бегством или отбиться. Хотя…

Он обернулся, встал, посмотрел кругом с надеждой, даже позвал. Однако в это время увидел на земле несколько следов — от сапог и от копыт, глубоко врезавшихся в землю. Видимо, тут была битва. И все же они смогли увести его. Они смогли увести его, но конь сопротивлялся, вставал на дыбы, бил копытами, пытался их раскидать. Следы повторялись то там, то здесь.

Он поднял мешок, закинул его за плечи и пошел вдаль между камней по этим следам. Сколько он времени провел без сознания, он точно не знал и не знал, далеко ли могли уйти эти люди, уведшие его коня. Но он просто шел бездумно вперед, пробираясь между камнями и высматривая следы, пока, наконец, поверхность земли не стала слишком плотной и следы не исчезли. Тогда он просто продолжил идти вперед, не зная даже отчетливо, почему придерживается этого направления. Мысли о том, что он вообще не знает, куда идет, больше не беспокоили его.

4

Небо затянула какая-то серая дымка, и ветер подул чуть сильнее. На самом деле стояла уже глубокая осень, так что в этом не было ничего удивительного. Солнце не пекло теперь — и это было к лучшему. Ветер нес свежесть, чуть шелестел и постанывал между скал, сообщая всему окружающему странный, чуть белесый оттенок уныния.

Вдруг в какой-то момент путнику показалось что к этим легким завываниям ветра, придающим неожиданную бодрость его шагу, добавилось что-то еще. Он остановился и прислушался. И действительно, чуть погодя, вслед за новым порывом различил где-то в стороне чуть заметное позвякивание и после — слабое натужное поскрипывание, на редкость жалобное. Потом все замерло до еще одного порыва — и повторилось вновь. Что это было? Он уже слышал где-то этот звон, но тогда он звучал совсем по-иному.

Он повернулся и пошел на этот звук, который по мере его продвижения становился все отчетливей, словно вздыхал с порывами ветра, как будто лишь это дыхание воздуха чуть приподнимало что-то бессильно опавшее и заставляло издавать слабый стон.

Наконец, за очередным большим камнем показалась едва намеченная дорожка, и на одном из ее поворотов путник смог увидеть накренившийся паланкин, полог которого временами отгибали порывы ветра, колокольцы издавали легкий жалобный звон, а перекладина сверху чуть поскрипывала от этого шевеления.

Печальное зрелище открылось перед ним: три тела, пронзенных насквозь, одного из стражей и двух рабов лежали вокруг. Остальных слуг не было. То ли они бежали, то ли те, кто учинил это кровопролитие, забрал их с собой, то ли, возможно, они, как случалось здесь иногда, ожили и исчезли. Это происходило не часто, но все-таки происходило и всегда казалось до крайности удивительным. Обычно здесь мертвые тела специально оставляли на время в стороне без присмотра — таков был обряд. И бывало, что они исчезали, а после появлялись здесь же, или поблизости, или вдали — уже живыми. Но никто никогда не видел, как это происходило. Даже если остаться наблюдать и смотреть во все глаза — вдруг словно морок находил, и наблюдающий терял ощущение и память, так что тот, кому суждено воскреснуть, все равно совершал это неведомым и невидимым образом.

Впрочем, здесь и некому было бы наблюдать это таинственное событие, так что неизвестно было, произошло оно или нет. Трупы уже остыли, убийство произошло отнюдь не только что.

Сариэ подошел и заглянул в покачивающийся паланкин. Увы, его хозяин лежал здесь, откинув голову, с толстым шнурком, пережимающим шею, выкатившимися из орбит глазами и густо пропитанной кровью одеждой. На губах его застыла темная пена. Похоже, его одновременно душили и множество раз пронзали кинжалами грудь. Несчастный скряга, он дождался своей жалкой и мрачной гибели. Недаром Сариэ видел тогда печать смерти на его лице…

Несколько золотых монет лежали на полированной ступеньке паланкина. Если разбой совершили грабители, то они, видимо, вдохновившись обнаруженной роскошью, даже не заметили их под ногами покойника и ушли, оставив их лежать как есть.

Сариэ наклонился, поднял две из них и положил их на выпученные и налитые темной кровью глаза мертвеца. Потом отошел прочь. Странно все же: ни расшитые серебром подушки, ни дорогие кольца на пальцах, ни серебряные колокольцы, ни кинжалы, прикрепленные к поясу мертвого стража, ни ожерелья, украшающие шеи рабов, — ничто не привлекло нападавших, столь жестоко расправившихся с хозяином паланкина.

Впрочем, он вспомнил, что и сам остался со всем, что у него было — только лишь без коня. Были ли это одни и те же люди, напавшие на них? А ведь меняла тоже предупреждал его о чем-то, грозил ему чем-то, но все же, кажется, чем-то совсем другим…

Оставив печальное место, он вновь двинулся дальше, не думая куда, в какой-то странной уверенности, что идет именно туда, куда собирался: искать своего коня. Может, лишь потому, что шел за ним изначально и видел следы, но теперь просто шел и думал, что продолжает идти в том же направлении. Какая-то слабая мысль трепыхалась на задворках сознания, что его целенаправленность не основана ни на чем, но она едва покалывала вдали, и за тем, что голова кружилась, и мир слегка качался перед глазами, это еле заметное беспокойство отступало. Он переставлял ноги и шел, обходя круглые камни и взбираясь по острым уступам, пока наконец не стало темнеть и в этой наступающей темноте он не достиг границы неожиданно вставшего перед ним леса или, по крайней мере, какой-то древесной гущи, наполненной мраком. Он вступил в эту гущу: поверхность земли здесь была сухая и почти ровная, покрытая колкой травой, а стволы деревьев возвышались разреженно и гордо. Он прошел еще некоторое время по ней, теряясь в темноте и уже почти совершенно теряя себя, а также и цель своего пути, когда впереди заметил светящуюся точку, быстро разраставшуюся при приближении и уже отчетливо напоминавшую горящий в темноте костер. Эта точка, а точнее, этот костер, появившись во мраке, внезапно вернула его из его полудремы к действительности. Он словно резко проснулся и сосредоточился на ней. Теперь двигаясь как можно более осторожно и как можно более бесшумно, он приблизился к костру, разведенному как раз там, где земля вновь теряла свою равномерность, переходя в каменный склон. Под ним сгрудились в неверных рыжеватых отблесках костра какие-то фигуры. Склон должен был защитить их и скрыть, однако он также давал подкравшемуся издали наблюдателю возможность обозреть все их логово: он поднялся наверх и внимательно, никем не замечаемый, разглядывал оттуда происходящее на поляне. Вокруг костра расположилось множество людей, усталых, полулежащих, полусидящих. Их было не менее тридцати человек, а может быть, и больше, они были одеты во что попало, обмотаны лохмотьями, но в то же время хорошо вооружены. Темные космы волос свисали на плечи из-под тугих и грязных повязок. Это были разбойники, совершенно определенно. Целая большая шайка. Неподалеку мирно и тихо стояли их лошади, жевали сено и спали. Пара человек с одной стороны и пара с другой стороны стояли в карауле, всматриваясь в темноту и охраняя отдых остальных. И еще между людьми и лошадьми, ровно посередине, он увидел словно какой-то загон, отгороженный несколькими жердями, и там внутри него была темная фигура. Темная, большая и неопределенная. Но, когда один из них подошел и попробовал протянуть к ней руку и подкинуть в центр загона пук сухой травы, из темноты наверх взвилась шея, конь заржал, и подпрыгнул, и забился, немного неуклюже, потому что он был стреножен или даже, скорее, связан за ноги толстой веревкой, но он забился боками о жерди, так что вышиб вон одну из них, и, чертыхаясь, разбойник, а с ним пара подоспевших его товарищей, стали прилаживать ее на место.

Это был его конь! Он все-таки дошел до него, он его нашел, даже не зная, куда идет: ноги сами принесли его сюда. И этот конь стоял, словно закованный пленник, в этом разбойничьем логове, гордый, пусть побежденный, но не сдающийся.

Бедняга, они точно охотились на него, так что до остального им не было дела. Зачем им так понадобился этот конь? Впрочем, конь был слишком хорош, так что это даже не казалось удивительным.

5

Сариэ тихо прокрался поверху, обогнув склон с той стороны, где стояли лошади и двое часовых медленно бродили туда-сюда. Здесь уступ был совсем не высоким, и все же спуститься и подойти близко было непросто: сухая трава и мелкие камушки, как осторожно по ним ни ступай, издавали потрескивание и шорох.

Он пнул ногою округлый неустойчивый камень, и тот с уханьем и сдавленным рокотанием покатился в сторону, увлекая за собой множество других мелких, шурша и перекатываясь, по длинному пологому склону. Часовые тревожно подняли еле освещенные отблесками костра лица, да и из остальных те, кто еще не заснул, насторожились. Лошади напрягли чуткие уши. Черный конь вновь выгнул шею и запрыгал, издавая стук и врезаясь в жерди.

Это он хорошо сделал, что запрыгал, это было как раз очень кстати. Один из часовых обернулся к нему, а другой, напротив, пошел в темноту вдоль склона, пригнувшись и насторожившись, — проверить, что там случилось. Конечно, камень мог сбить какой-то зверь, пробежавший по верху, или даже он сам мог нежданно не удержаться на корнях деревьев и вдруг скатиться под давлением легкого ветерка, но столько шума среди тихой ночи…

В этот самый момент Сариэ соскочил с утеса вниз, сильно ударил оставшегося часового краями ладоней по ушам, так что тот со сдавленным стоном упал на землю, хватаясь за голову, в один прыжок достиг ближайшей из лошадей, вскочил на нее и унесся во тьму раньше, чем ошалевшие разбойники успели подбежать к месту происшествия.

Оказавшись достаточно далеко, описав большой круг, но все еще стараясь не терять из виду отблеск костра, Сариэ вслушивался в эхо взбудораженных голосов, должно быть, на все лады обсуждавших дерзкое нападение и кражу, и дождался, пока они утихнут. Двое или трое, вскочив на лошадиные спины, бросились было вслед за налетчиком, полетели, как стрелы, но, очевидно, слишком поздно. Да и кто бы мог ожидать, что он обогнет их и вернется? В конце концов они возвратились, не догнав. Наверное, поизрыгали проклятья, поиздевались над проворонившим лошадь часовым, все еще болезненно держащимся за уши, потом поутешали его, уже даже посмеялись и, наконец, успокоились. Они могли допустить: одинокому наглецу просто нужна была лошадь. Он ее получил и ускакал, оставив их в дураках, но едва ли это сулило им что-то еще.

И когда они успокоились уже, и снова опустились на траву вокруг костра с тем, чтобы уснуть, всадник вылетел из темноты леса, размахивая мечом, сшиб с грохотом пустой котел с их костра, несколько жердей, на которых сохла испачканная одежда, — хотя, видимо, намеренно не причинив вреда никому из людей, — пролетел прямо между прилегших на землю тел с громким криком: «Верните мне моего коня!» — и скрылся вновь в густом мраке чащи.

Это было неожиданно. Они повскакивали на ноги, закричали, забурлили и опять, пары мгновений не прошло, в темноту за ним отправилась погоня, но опять потеряла след и вернулась ни с чем, потому что они искали далеко то, что было совсем близко: скрытый ночью всадник уже смотрел на поляну как раз с противоположной стороны от той, в какую они за ним умчались.

Не то что бы ему не хотелось их всех убить. Просто он понимал, что в одиночку с тридцатью он вряд ли справится и выкрасть прямо из центра их логова стреноженного и запертого среди толстых деревянных палок коня тоже не сможет. Значит, выход оставался один: переговоры. А чтобы договориться, лучше было сильно не ссориться. Слушать же его они станут, только когда поймут, что с ним стоит говорить.

Так что, переждав еще немного, он повторил ту же самую вылазку, вылетев с другой стороны и вновь пролетев между них, хотя им было уже вовсе не до сна. На третий раз они попытались его схватить, но безуспешно. А конь прыгал в своем загоне и уже вполне порушил его, так что они тщетно старались его удержать.

Впрочем, теперь они уже точно знали, что гоняться за их врагом по лесу не имеет смысла, и приготовились для захвата, растянули перед ним веревку, которую он заметил, и, будь он на том коне — перепрыгнул бы, но так, вынужденный свернуть, замешкался — и в тот самый момент они набросились сзади и свалили его на землю. Не обращая внимания на боль, на головокружение и на сжимающие со всех сторон его тело руки, он, насколько мог, попробовал освободиться, удержаться на ногах и вновь крикнул то же: «Верните мне моего коня!»

Теперь он, наконец, осмотрелся: лица, которые окружали его, приближаясь, были недобрыми, мрачными, хмурыми, но сейчас ему показалось вдруг, что он уже их где-то видел, и после он понял, хоть и в нечетком рыжем свете, что отнюдь не все из них были местными, и еще он вспомнил неожиданно ту шайку, что уже однажды нападала на него далеко отсюда, когда он ехал с умирающим другом на руках к воротам горного городка. Они тогда неплохо поживились за его счет. Теперь, похоже, они встретились снова. Он обернулся, вглядываясь в их глаза. В них, помимо ненависти и гнева, чуть искрилось легкое любопытство. Конечно — он не мог их не удивить.

— А! — воскликнул он, с усмешкой рассматривая эти лица, хотя его руки кто-то сжимал, выламывал и пытался стянуть покрепче за его спиною. — А! С каких это пор гордые пришельцы с запада стали разбойничать в лесных шайках?

Он остановил взгляд на одном лице, принадлежавшем высокому осанистому человеку с курчавою коротко остриженной бородкой явно совсем не темного цвета. Тот смотрел самым сосредоточенным из всех и каким-то слишком пронзительным взглядом с тенью отчаяния или тоски. Сариэ сощурился, и, хотя его снова попытались отвести назад, вновь подался вперед, и захохотал, неожиданно переходя на другой язык:

— А! А я знаю тебя. Ты ведь афинянин! Афинянин, ставший конокрадом!

В глазах того, к кому он обращался, сверкнуло что-то чудовищное, неимоверное. Словно бы эти слова взрезали ему живот.

Он рассчитывал на этот эффект и вполне его добился. Ну что же…

Другой, темнолицый человек с длинными прямыми жесткими волосами, узким, скуластым, но крайне властным лицом и черным взглядом, выступил вперед и, возвращаясь на прежний язык, спросил:

— Что тебе нужно?

— Верните мне моего коня! — крикнул вновь пленник.

— А что ты нам за него предложишь?

— Что я предложу за него?! Вы и так уже хорошо поживились. Но этот конь вам не нужен, ничего вам с него не будет: он не станет никого возить, кроме меня, вы его не продадите. Вы его и удержать не можете, разве только веревками связав — какая польза в таком коне?

— Не продадим — пустим на конину, — буркнул мрачный атаман.

— Вот все, что вы можете! Не можете оседлать — так сможете отомстить. Не проще ли его мне вернуть, раз я за ним пришел? Вы думали, наверное, что убили меня? Но я пришел за ним, так верните мне его, потому что если еще раз убьете — я еще раз за ним приду.

Атаман, вероятно, хотел ответить ему что-то резкое, но в это время кто-то окликнул его — тот самый бывший афинянин с курчавой остриженной бородкой и печальным взглядом: он твердо остановил его намерение, позвав его к себе.

Разбойники отошли от пленника. Те, кто удерживал его, бросили его на землю, так что он замер, стоя на коленях, чуть наклонившись вперед, приоткрыв слегка рот, и тяжело дыша, и глядя на них из-под своих черных волос суровым сверкающим взглядом.

Все же он был не прав, думал он: его бывшие воины не прозябали здесь зря, они имели в этой шайке больший вес, чем ему показалось сперва. После недолгого обсуждения, сменившегося перебранкой, но скоро снова перешедшего в тихий разговор, какое-то решение было принято, и наконец атаман вернулся к нему, сопровождаемый афинянином, вместе с товарищами, вставшими чуть поодаль.

— Ладно, — сказал он. — Ты показал доблесть. Мы разбойники, но доблесть оценить можем. С конем этим мы действительно не сладим. Ты доказал свое право на него — тем более, раз тебя он слушает. Ты можешь забрать его.

Он жестом приказал развязать пленнику руки. Тот резко поднялся, стряхнул с одежды пыль и скорее, под пристальными взглядами всей толпы, направился к загону из жердей, уже почти разломанному, возле которого стоял конь — потому что сейчас он стоял неподвижно, глядя прямо на приближающегося спасителя. Тот подошел к нему и неожиданно обнял его за шею, прижался к нему, погладил эту мощную вздымающуюся шею и сказал наконец:

— Да — оставьте, оставьте мне хоть одного друга…

После он наклонился и разрезал коротким ножом веревки, связывающие ноги животного, посетовав, как можно обращаться с таким прекрасным конем так неаккуратно и жестоко, а они смотрели на это все и только удивлялись. Потом они вернули ему его меч и его дорожный мешок, который уже успели отнять. Он молча принял все. Они теперь уже казались почти расположенными к нему, предложили ему отдохнуть, он отказался, только попросил напиться. Воды ему принесли, немного даже пошутили, что он их оставил вовсе без добычи.

— Как без добычи? Разве это не вы награбили золота в богатом паланкине, зарезав всех, кто его сопровождал?

Но они сказали, что не встречали никакого паланкина и никого не резали, хоть и были бы, может быть, этому рады, тем более, если меняла был так скуп и коварен. Только если кто и разорил процессию на горной дороге — это не они: они с конем все это время не могли совладать, а коня выследили и увели, потому что видели, как он хорош и дорог, надеялись немало на нем заработать, да только сразу поняли, что им с ним не справиться: хоть и смогли его удержать хитростью, больше ничего не добились.

— Тогда идите назад в каменистую пустошь, там на узкой дорожке найдете паланкин, полный дорогих вещей. А наверное, даже и золота, потому что те, кто напал на него, убили всех, но, кажется, ничего не забрали: не в том, должно быть, была их цель. Возьмите все — и похороните мертвых.

Так он сказал, по-прежнему прикасаясь любовно к конской шее, а после вскочил своему коню на спину и поскакал вдаль по лесу, тьма которого уже была чуть рассеяна подступающим утром.

6

Он скакал сквозь этот лес некоторое время. Местность тихонько спускалась вниз, а тени деревьев становились все прозрачней. И наконец, когда первые лучи солнца радостно и легко пронзили покров ветвей и листьев, впереди в них ослепительно сверкнула вода: он спустился к реке. Должно быть, это была та самая река, возле которой в первый раз застали его разбойники. Сделав широкий изгиб, она встречала его снова. Здесь она была чуть спокойнее, чуть полнее, хотя все равно, скорее, лишь стелилась неглубокой струею по песчаному дну.

Направив коня к реке, он влетел прямо верхом в ее сияющее русло, и так они скакали, поднимая фонтаны брызг, вниз по ее течению, и конь был рад прохладе и влаге, а всадник не препятствовал его наслаждению.

Наконец, он спешился, умыл лицо и дал коню напиться, и еще некоторое время они вместе бежали по колено в прозрачной воде. Бежали, пока вдруг словно бы плотность воды не заставила Сариэ ощутить всем телом, всем своим нутром чудовищное, давящее желание уснуть. Он остановился и, едва собирая силы, чтоб не упасть прямо в воду, довлекся до берега, сделал несколько шагов и на пологом склоне возле каких-то кустарников растянулся на траве, глядя в небо.

И в то же мгновение, как он лег, он вдруг почувствовал страшную дурноту, такую, что пришлось вновь вскочить и сесть, стараясь с трудом отдышаться и глядя в недоумении, как покачивается перед ним земная поверхность. И наконец, по ноющей боли в затылке он вспомнил, что голова его разбита, прикоснулся рукою к ране — она вскрылась, и теплая кровь давно струилась по спине, промочив одежду, а он до сих пор думал, что просто от бега выступил пот. Рана набухла под спутанным колтуном волос, огромная, страшная рана. И теперь, вспомнив приключения прошлой ночи, долгий путь, лазанье по утесам, стычку с разбойниками, сбившими его с лошади, он не удивлялся, что рана вскрылась — скорее, он мог удивляться и удивлялся тому, что в принципе еще способен держаться на ногах, думать, говорить и что-либо делать.

Пошарив рукою за поясом, он вновь нащупал коробочку, которую еще раньше замотал нарочно куском плотной кожи и спрятал, сохраняя остатки целебной мази. Он обмакнул в ней пальцы, но в это время как раз тень сверху закрыла его: это конь, еще немного побегавший по воде, резвясь, приблизился к своему господину и склонил голову, словно всматриваясь, что с ним происходит. Его крепкие ноги, как два стройных древесных ствола, возвышались перед ним. Только на одной из них от веревки остался глубокий кровавый след.

Сариэ поднял голову, посмотрел на своего друга и улыбнулся. Потом протянул руку и провел пальцами по этому следу.

— Сглупили мы с тобою что-то, — сказал он. А после продолжил, обращаясь к коню так, словно полагал совершенно искренне в нем способность понимать его рассудительную речь: — В следующий раз, если что-то со мной случится — ты убегай сразу и не жди. Я как-нибудь выкручусь, а ты потом вернешься.

Конь тряхнул шеей, словно бы кивнул согласно, хотя, быть может, просто мазь начала жечь ногу, и после повернулся, и поскакал по поляне к реке, но не зашел в реку и вновь поскакал обратно, по кругу вдоль всей поляны.

Стерев с краев баночки всю оставшуюся мазь, Сариэ все же нанес ее на свою рану. Кажется, ее было даже еще достаточно для лечения. На этот раз боль была сильной, но не оглушительной, она жгла, как огонь, но уже не вливалась раскаленным металлом в голову. Он попробовал прилечь на бок, поджав к груди ноги и подложив под голову свернутую накидку, хотя почему-то было холодно и хотелось укрыться. Глаза слипались, но боль мешала заснуть, возвращая к бодрствованию. Он увидел, как конь, обойдя вокруг, вдруг то ли неуклюже, то ли, напротив, грациозно неожиданно тоже лег на бок, высоко вскинув ноги и выгибая шею, неподалеку от него. Странно: конь лег, почему он лег? Может быть, ему было больно? Но вряд ли, он не производил впечатление страдающего. Он пролежал так несколько минут, высоко подняв голову и озирая окрестности, потом вскочил снова, встряхнулся и помчался куда-то дальше. Кажется, животное просто хотело немного полежать рядом с хозяином, раз тот не мог встать.

А он не мог встать: в тяжелой дреме ему казалось, что какие-то люди постоянно подходят к нему, окружают его, о чем-то спрашивают, говорят громко, он открывал глаза, но никаких людей не было, и он закрывал их снова. Он пролежал долго, однако заснуть так и не смог. В конце концов боль утихла и ему стало легче, дурнота прошла, и даже усталость немного отступила, хоть и недалеко. В конце концов он нашел в себе силы сесть, прислонившись спиною к камню. Протянув руку, он добыл свой дорожный мешок и исследовал его содержимое. Он подумал, что не ел уже несколько дней и ни с того ни с сего ощутил голод. Это было хорошо, потому что означало хотя бы то, что ему действительно стало легче. Однако есть было нечего. Он с некоторой завистью посмотрел на коня, который теперь невдалеке беспечно щипал траву. Потом прикинул, настолько ли он хочет пить, чтобы сделать несколько шагов до реки, но осознал, что это было бы чрезмерно отягощающим мероприятием. Он перебрал свое нехитрое богатство: глиняную свистульку, оставленную на память об отлетевшем в неведомое друге-горшечнике, несколько статуэток, подаренных Тае… Неожиданно рука его наткнулась на плотно закрученный и скрепленный золотою тесьмою свиток — это был подарок княгини. Он вытащил его, развязал ленту, развернул и углубился в чтение.

Речь шла, сколько он мог понять из слишком сложных, слишком витиеватых стихов этого языка, все еще чуждого ему, древнего, неясного, о странствиях. О бесконечных странствиях. И это не были странствия на дороге к дому, наподобие скитаний Одиссея, но, скорее, странствия без возвращения, странствия в поисках неизвестно чего, то ли вечной мудрости, то ли бессмертья… Бессмертие, подумал он. Бессмертие — как это нелепо. Даже жутко. Что-то странно заныло в его груди, снова пролетев легким холодком, как воспоминание. Нет, напротив, за возможность смерти, такой, чтобы вот уже насовсем, легкой, убаюкивающей, успокаивающей, уносящей, стирающей все следы… вот за нее можно было бы отдать многое. А он все странствовал, странствовал. Куда теперь он ехал и зачем? Того радостного чувства беспечной свободы, которое будоражило и бодрило его на пути из цветущей Эргинии, не было и в помине. Он устал от странствий. Однако, почему он не мог остановиться, успокоиться? Даже находя что-то дорогое, он бросал это и бежал дальше. Ни остановиться, ни вернуться. Мысль о возвращении казалась еще более ужасающей, чем мысль о пути вперед.

Он прекратил читать: глаза невыносимо болели и слезились. Голова была тяжелой, жесткие волосы прилипали к коже и кололи ее. Надо было смыть с волос краску, однако там была эта рана и, может быть, сквозная, неизвестно, когда она затянется, а главное, почему она его не убила? Он сказал этим разбойникам, что, если даже они убьют его снова, он вернется за своим конем… Они могли бы подумать, что убили его в тот раз. Как бы удивились они, узнав, что он вовсе не умер?

Он сидел, и размышлял так, и даже не заметил, что за это время какие-то люди действительно подошли к нему совсем близко и встали перед ним. Он не услышал их приближения и теперь понял, что он не услышал их приближения из-за вновь возникшего страшного гула в ушах, и, только когда он заметил этот гул и захотел, чтобы его не было, он стал уменьшаться и почти совсем пропал, и он смог услышать то, что ему говорят. Появление этих людей, впрочем, не насторожило на этот раз ни его, ни его коня, потому что это были всего лишь все те же разбойники, с которыми они расстались утром, а точнее сказать, их греческая часть, и тот, кого он назвал афинянином, человек высокий и статный, выступил вперед.

— Здравствуй, благородный воин, — произнес он. — Прости, что тревожим тебя снова. Мы увидели тебя издали одиноко сидящим здесь и решились подойти. Сегодня утром мы расстались с нашими товарищами, и те отправились по своему разбойничьему промыслу, а мы — по иному делу. Твой укор сильно задел нас, и мы бы хотели перед тобою оправдаться. Ибо мы решили теперь вернуться еще один — последний раз — к достижению той цели, которую однажды от отчаяния оставили.

— Что же это за цель?

— Это долгая история, но, если тебе она интересна, мы поведаем ее. Скажи, разделишь ли ты с нами нашу скромную трапезу?

— С удовольствием, — откликнулся их собеседник.

7

Так что они расположились здесь же и развели костер, и бодро готовили ужин, покуда он сидел на месте, все у того же камня, и неподвижно смотрел на них. Запах разносился приятный, и еда была вкусна, как может быть вкусной самая простая еда для сильно проголодавшегося человека. Однако, когда он все же придвинулся к костру и отведал немного предложенной ему пищи, он не смог не оценить ее достоинства, но в то же время понял, что есть совершенно не хочет, причем настолько не хочет, что едва ли даже может, и лишь, скорее, из приличия ее попробовал, а после показал, что готов к беседе.

Его новые спутники и так смотрели на него с немалым удивлением, так что это их больше прежнего уже не удивило.

Ему правда еще было немного холодно, и он набросил на себя как раз свою накидку, радуясь тому, что теперь они не заметят, что вся одежда на его спине была пропитана кровью: выдавать им свою рану и свою слабость ему пока не хотелось. А после он еще провел по лицу рукою, вдруг сообразив, что светлая щетина, которая должна была покрыть его щеки за несколько дней, пока он скитался по лесам и лежал полумертвым у реки, странно контрастируя с его черными волосами и острыми подведенными бровями, выдаст в нем не того человека, каким бы он хотел казаться, однако обнаружил вдруг, что лицо его по-прежнему было совершенно гладким. Как бы то ни было, он успокоился на этом и оглядывал теперь людей вокруг.

— Твоя дерзость и сноровка удивили нас, — сказали они. — Но еще больше удивило нас то, что ты так хорошо говоришь на нашем языке и словно бы знаешь нас.

— Отчего удивляться тому, что теперь всем приходится говорить со всеми? Что же до меня, то я говорю так же хорошо и на персидском, и на местном языке тоже, так что меня принимают за местного жителя.

— Как тебе удалось этому выучиться? Мы до сих пор с трудом говорили с местными людьми, хоть нам и не надо было много слов.

— Я не старался, скорее, просто способность, о которой я прежде не знал, она меня забавляет. Притом я служил писчим при дворе местного князька, пришлось писать на всех этих языках и говорить с послами…

— Ты был писчим? Удивительно: ты, скорее, выглядишь как воин. Однако, в вашей стране чего только не бывает, писчий может быть почетной должностью… Каков же твой родной язык?

— О, каков мой родной, я уже не возьмусь сказать.

— Если ты не хочешь — не говори. Мы решили, что ты из персов.

— На мне персидская одежда — значит, можно считать, что это так.

— Ты странствуешь один — это странно. Куда ты держишь путь?

— Куда я держу путь — я еще не решил, так что пока у меня есть время остановиться.

Они кивнули и помолчали, по-прежнему разглядывая его с некоторым удивлением. Они принимали его за перса. Греческие воины принимали его за перса. Его собственные воины принимали его за непонятного варвара. Как же странно он должен был выглядеть!

— Но неужели ты правда знаешь меня? — спросил после некоторой паузы высокий воин.

— Едва ли, — отозвался Сариэ. — Почему ты решил, что я тебя знаю?

— Ты знаешь, что я из Афин.

— А ты правда из Афин? Значит, я угадал. Я так подумал просто по твоей внешности.

— Удивительно. Казалось, что ты меня помнишь.

— Может быть, и помню. Как тебя зовут?

— Гермоген.

— Гермоген… афинянин… — произнес Сариэ задумчиво.

Да, когда-то он помнил наперечет почти всех своих солдат, особенно если они хоть чем-то смогли себя выделить. С тех пор прошло слишком много лет и слишком много минуло событий, чтобы вообще осталась хоть какая-либо память, однако, как ни странно, что-то вдруг возникло в его мозгу, подобное воспоминанию. Занятно будет, если он снова угадает. Перс-варвар, за какого они его принимают, узнавший чужеземца-афинянина среди восточных гор…

— Ты был одним из тех, кто погиб в степи в стычке с кочевниками Спитамена, но отбил атаку, — сказал он. — Ваши тела были сожжены с торжеством, и в честь этого был поставлен обелиск посреди пустынного края.

— О, если бы только эта честь, мысль о которой — единственное утешение, хоть как-то сказалась на нашем здешнем позорном и убогом пребывании. Увы, почему все наши земные поминовения ничего не дают тем, кто перешел сюда? Однако я не знал об этом — и твои слова теперь стали для меня бальзамом. Я правда погиб в той стычке. Но раз ты меня знаешь, то, должно быть, и ты был среди тех, кто вступил в войска нашего царя?

Сариэ чуть улыбнулся:

— Да, можно сказать, что так.

— И теперь удивляешь тем, что помнишь о людях и событиях, со времени которых прошло столько лет, тем более что люди эти — чужестранцы.

— Я многое помню, Гермоген.

— Похоже, у тебя есть немало удивительных способностей, включая способность ездить на этом коне…

— О да, это так. Кстати, хотел спросить: отчего все же вам так понадобился мой конь?

— Он понадобился нашему атаману. Тот, как увидел его, так захотел этого коня себе. Так загорелся, что ничего уже не желал слушать. Своим же подельникам сказал, что конь будет очень дорог. Так что они обрадовались. Однако оседлать все равно не смог, так что был зол. Мы же были с ним, но никогда — под его началом, и осудили его замысел, но не потому, что вдруг стали против грабежа, ты не думай, а только из-за самого коня. Мы не пытаемся себя обелить, тем более что все равно проявили малодушие и ничему не помешали. А сомневались мы потому, что показалось: не может быть обычным человеком тот, кто ездит на таком коне. Ведь конь этот нам кое-что напомнил. А теперь и по всему видно, что ты не обычный человек.

— Что же он вам напомнил?

— А тебе он ничего не напоминает?

— Напоминает, да, впрочем, не будем об этом. Может, он бы и не был таким строптивым, если бы не любил своего хозяина. Когда-то его вполне можно было оседлать, мне это далось без труда. Но теперь нужно очень постараться, думаю, чтобы его от меня переманить, — и, сказав это, Сариэ с удовлетворенной улыбкой посмотрел в сторону, где как раз его конь и еще несколько лошадей, приведенных с собою разбойниками, мирно паслись, отыскивая себе на сухой земле пучки еще сочной травы.

— Что же, это достойная любовь. А также достойно, что и ты его любишь. Прости, что тебе пришлось пострадать от этого нападения.

— Ничего. Что было, то прошло.

— Да, если б все могло пройти так…

— Кстати, вы обещали рассказать мне свою историю. Солнце уже спускается за деревья, и едва ли мы тронемся сегодня в путь, так что самое время.

— О да, ты прав, — ответил Гермоген, опустив голову и прикрыв глаза, словно решаясь. И после начал свой рассказ.

8

О, это был печальный рассказ, ибо рассказчик был одним из тех несчастных, кто в полной мере испытал на себе гнев обозленного врага, попирающий все законы этого мира. Едва очутившись здесь, он, еще вовсе ничего не понимающий, не понимающий толком даже того, что умер, был захвачен в плен и вынужден претерпевать вместе со многими другими долгие мучительные издевательства. Сперва они были убеждены, что лишь пленены, что скоро придет помощь, что их не оставят, они верили твердо и дивились, что помощи все нет и нет. Неужели их забыли, откупились ими? А может быть, случилась беда, и их молодой царь, столь самонадеянный — а они всегда полагали, что он слишком самонадеян, и все же вопреки всему верили в него — разбит жестоким варваром? И лишь много позже пришло осознание того, что произошло на самом деле, пришло медленно, трудно и само. Они осознали, что уже претерпели смерть — и вместе с тем заподозрили, что второй раз на нее рассчитывать нет смысла. Да, так они думали теперь: посмертные мучения, неведомые, нежданные, неизвестно за что, собственно, на них свалившиеся, будут длиться вечно. Они готовы были каяться в чем угодно, просить пощады, потом они готовы были гордо упорствовать и сопротивляться, в конце концов они готовы были делать все, что угодно. И это длилось и длилось, и сколько времени он провел там — он не знал. А провел он это время в некой крепости, он отчетливо видел ее, когда их, закованных в кандалы, вели к ней по пыльной дороге — все еще не знающих тогда, что это вовсе уже не их родная — о да, теперь можно было даже про дальние восточные страны, но только оставшиеся там, в прежнем мире, сказать «родная»! — Земля… Он хорошо запомнил толстые стены той крепости, прилегающие к отвесным скалам, ее грузные башни и узкие бойницы. Она казалась мрачной и плотной, как монолитный камень. Выбраться из нее не было никакой возможности. Разве что умереть. Потом разнесся слух, что и здесь можно умереть. Но именно умереть-то узникам и не давали, сковывая по рукам и ногам и следя бдительно. Разве что иногда кому-то, не вынесшему мучений, удавалось исхитриться это сделать. Но это было слишком сложно для все еще слишком живучего и сильного тела. В конце концов доведенных до полного изнеможения и отчаяния людей вывели из их казематов, чтобы использовать на тяжелых работах, что-то чинить, пилить, таскать камни… Он, кажется, впервые за долгие годы (а он не знал даже, месяцы прошли или годы) ощутил на щеках свежий воздух. И мысль о том, чтобы выбраться отсюда, овладела им. Пустая, тщетная мечта. Но как-то раз случилось так, что его тюремщик плохо закрепил цепь на его руке. И, брошенный на ночь в темницу, он смог освободиться. Ударил стража по голове, когда тот зашел на шум, взял оружие и побежал, куда глядят глаза. Зачем он бежал — он не знал. Безумная идея выйти мерцала в воспаленном мозгу. Раз он покинул камеру — он сможет выйти наружу. Конечно, снаружи были крепостные стены и множество воинов и стражников. Но тогда, наткнувшись на них, он убил бы себя. Кажется, они заметили его и бросились за ним. А может быть, и нет. Он кубарем скатился по лестнице куда-то вбок, столкнулся с кем-то, но не встретил сопротивления, вероятно, просто проткнув его с разбегу кинжалом. Потом очутился в подземелье и бежал дальше, волоча за собой остаток цепи в полной темноте по какому-то узкому проходу. Но, когда ему уже показалось, что он чувствует дуновение ветра, он очутился неожиданно перед целой толпой людей, сидевших под большою лампой. Они бросились на него, кидая вперед какие-то острые тяжелые предметы вроде коротких стрел, которые тем не менее не пронзали его, а другого оружия у них не было. Должно быть, они не ожидали появления здесь беглеца. С наслаждением он поднял кинжал и заколол нескольких. Ему все еще казалось, что дул ветер, лампа качалась на ветру, железные прутья скрипели. Презирая все препятствия, он бросился навстречу ветру, и охваченный его порывом, словно бы полетел вперед — на вытянутый в руке кинжал. Это было все, что оставалось. Когда он пришел в себя, он лежал на берегу среди травы. Никого не было вокруг. Перед ним была река, а за нею второй раз в своей жизни он увидел толстые и приземистые стены ужасной крепости. Он встал и пошел, и ушел далеко, сперва прячась от всех людей, питаясь лесными кореньями да тем, что мог украсть незаметно у местных жителей. И лишь позже решился с ними заговорить. Оказалось, страна была бедна и несчастна, и крепость ненавидели все, потому что те, кто владел ею, совершали набеги и обирали местные земли. Вскоре он узнал, что крепость эта была самою крайнею на границе царства, которым владел злополучный Бэсс, некогда убивший своего царя Дария и желавший захватить его власть, но наказанный за это. Вот он-то и мстил бывшим врагам, так что на подвластной ему земле стоял только стон и плач. Сколько времени провел узник в крепости — он не знал, что произошло за это время вокруг — тоже не знал, но теперь, когда он освободился, новая идея овладела им: крепость эта, это место безнадежных пыток и вечного отчаяния, должна быть уничтожена. Неужели же он не сможет найти своих, не один он, в конце концов, да еще с оставшимися на месте мучений товарищами умер на этой войне? Он найдет их, поведает им о происходящем, и вместе, объединившись, они пойдут и отомстят Бэссу. Не так уж сильна была, по рассказам нищих крестьян и бродяг, его власть. Да, он хотел объединить тех, кто был заброшен далеко на восток. Однажды он услышал, что их царь так же уже здесь, но только куда западнее этих земель, отвоевывает себе утраченное царство. И тогда даже усмехнулся злорадно: этот человек привел их всех сюда столь бездумно, вот теперь пожинает плоды своего неразумия и своих чрезмерных притязаний — у него ничего не осталось из того, чем владел раньше. На помощь его он не рассчитывал и идти в те земли не собирался. Напротив, он испытывал обиду и раздражение. А когда все же осознал, что тем жалким горсткам воинов, что бродили здесь, с озлобленным врагом не справиться, что не так уж и много их умерло за эту войну, то пошел все же к западу, чтобы узнать, что царя больше нет, царит же кругом лишь один разлад и раздор. Здесь были государства, одни слабее, другие сильнее, управляемые их бывшими соотечественниками, сражающиеся между собой, строящие друг против друга козни, присоединяющиеся к врагу, даже зная, сколь неверен и коварен этот враг. Никому не интересна была история о крепости, полной несчастных мучеников. Оказалось, что их бывший царь, столь рано пришедший в этот мир, и был тем единственным, кто освобождал пленников и кто освободил многих — ради того только, чтобы теперь они плели друг против друга заговоры. Он и был единственный, кто хотел установить мир и договориться с бывшими врагами о гостеприимстве. Однако никто не послушал его — кто из гордой спеси, кто из каких еще своих выгод, и в конце концов царь исчез, ускакал неизвестно куда в туманную ночь, чтобы больше никогда не вернуться, и на всей прежде освобожденной им и приведенной в порядок земле вновь воцарился хаос. Сколотив все же довольно значительный отряд сторонников, тех, кто действительно горел идеей спасти пленных, Гермоген двинулся вновь к востоку — и удивительно, но единственным, что их всех поддерживало и грело, была мысль, что они продолжают дело своего царя и за него и за его дело теперь они готовы были умереть. Оставив надежду найти поддержку среди своих, они обратились к восточным правителям, коих также сейчас было много и они воевали между собой. Ведь не только пришельцы пострадали в этой войне от мстительных нарушителей закона, само персидское царство было полностью разорено. Бэсс хотел власти и вновь сверг законного Дария, который исчез также бесследно, как и Александр. Правда, сам Бэсс власти так и не добился, изгнанный противниками и утративший все силы. Только лишь и оставалось под его началом, что самый-самый дальний край бывшей империи. Объединившись с парой местных военачальников, давших им серьезную помощь, они расправились в нескольких сражениях с силами Бэсса, освободили большую землю, а самого его заставили бежать. Точнее, не столько заставили, сколько упустили. Упустили — и он смог скрыться. И скрылся он как раз в той самой крепости у скал. Так далеко они зашли: они к ней вернулись! Взять эту крепость — вот что было нужно. Но взять эту крепость они не смогли. Все атаки были отбиты, сражения они проиграли. Дружественные военачальники пожали плечами и сказали, что теперь, собственно, им эта война уже неинтересна: их земли им возвращены, многие воины освобождены, Бэсс ослаблен и более никому не опасен. Пусть себе сидит в этой крепости сколько хочет. Своим союзникам они помогли, так что договор выполнен и они возвращаются к спокойной жизни. Крепость эта все равно была неприступна. Так же решили и многие воины: нужно слишком большое войско, чтоб ее взять. А то, что там пленники страдают — так когда-нибудь они все же умрут и освободятся от страданий. К тому же соотечественников их там уже наверняка почти не было, судя по всему, из этих дальних мест войска на земле ушли, времени прошло уже слишком много. Позже Гермоген все же сделал еще одну попытку собрать отряд и напасть на крепость, объединившись с еще одним местным правителем, недовольным вылазками и поборами людей Бэсса. Они решили окружить ее и взять измором. Защиты большой не было, они перекрыли дороги. Правда, одна стена переходила в скалы — их было не перекрыть. Однако, сколько они ни ждали, защитники не теряли силы и отстреливались, как прежде, не выходя за массивные ворота и посмеиваясь с башен. То ли у них были огромные запасы, то ли какой-то тайный ход наружу. Они следили за перемещениями со всех сторон, но ничего не заметили. И, сколько они ни искали, никакого хода не нашли. Так что и тот правитель потерял интерес к атаке. Особой опасности крепость больше не представляла и только, должно быть, у Гермогена и нескольких ближайших его сподвижников вызывала отчаянное желание ее уничтожить. Правитель милостиво поручил им по возможности препятствовать любым приближениям к крепости каких-либо грузов, обещал, если что, помогать, и забыл о них навсегда. Какое-то время они выполняли хотя бы это поручение, но оно казалось безнадежным и бесполезным. Возможно, и впрямь нужно было оставить эту идею. Спасать уже, в общем-то, было наверняка некого. Мстить Бэссу дальше было, может быть, даже излишним: он был лишен власти, чести и загнан в угол. А может быть, даже он уже давно покинул эти стены тем же путем, каким они получали подкрепление. Но все же никто о нем ничего нигде не слышал. Так что можно было сжать зубы и забыть. Вскоре они встретили шайку местных разбойников, довольно смелых и дерзких, как-то сошлись с нею, подружились и стали действовать вместе. Гермоген с товарищами — больше с тем, чтобы грабить ползущие к крепости арбы, а его новые друзья — с тем, чтобы просто на чем угодно нажиться. Только крепость выглядела все более безжизненной, продвижения к ней были отнюдь не частыми. Между тем ворота все так же плотно были закрыты, стены так же высоки, а часовые обстреливали приближающихся тяжелыми стрелами из луков. Разбойникам недосуг было ждать здесь ненадежной добычи. Они бродили по ближайшим краям, а в конце концов уже стали уходить от этих мест совсем далеко. Почти забыли. Почти забыли. Вчера он спросил, этот перс, с нежданною страстью бросившийся в погоню за своим конем, он спросил их — что они делают здесь. Что они делают здесь? Ничего. Они хотели взять эту крепость. Неизвестно зачем. Они не взяли ее. Теперь они отправляются к ней снова.

— Вы хотите ее захватить?

— У нас нет для этого сил, нас слишком мало, а кроме нас, едва ли кому-то еще это нужно.

— Так чего же вы хотите?

— Вернуться. Посмотреть на нее. Возможно, выманить их на бой.

— И что же?

— Умереть. Хотя бы умереть.

— Это далеко?

— Что?

— Крепость.

— Нет, не очень далеко. Несколько дней пути.

— Хорошо.

— Что хорошо?

— Поеду с вами.

— С нами?

— Да, я не знал, куда ехать. Теперь, кажется, знаю. Хочу посмотреть. Покажете мне ее?

— Если ты этого хочешь — мы ее тебе покажем, — ответил ему Гермоген.